– Почему? – Она осеклась.

Сейчас не время спрашивать почему. Наверняка он и сам задает себе этот вопрос – ежедневно, ежеминутно. Не останавливаясь, Чарльз посмотрел на нее разочарованным и вместе с тем извиняющим взглядом.

– Психологический блок, – произнесла она вслух, словно, сформулировав научное определение этого явления, она обезвредила врага. – Блокировка служит определенной цели. Защищает нас от неудачи, провала. – Она вспомнила книгу по психологии. Как там писал Виктор Франкл? Чтобы избавиться от ощущения страха перед возможной неудачей, нужно попросту испытать и пережить неудачу, которой ты боишься. Тогда барьер снимается сам по себе.

Но об этом он наверняка знает и сам.

– Я запретил себе писать, – сказал Чарльз, словно читая ее мысли. – Это лучше, чем мучиться, заставляя себя это делать через силу. А потом, – он звонко щелкнул пальцами, и в тишине звук получился неожиданно громким, – произносил магическое заклинание: «Абракадабра! Я могу писать!» – Он помолчал. – Не получается.

– Извините, – сказала Кэрол. – Такого со мной никогда не случалось. Мне, знаете ли, приходилось урывками выкраивать время, чтобы работать. А картины едва ли не прятать от своих домашних, как алкоголик бутылку под кроватью.

Он горько усмехнулся.

– Может быть, мне стоит попробовать вести семейную жизнь.

Она повернулась и посмотрела на него. Чарльз пристально разглядывал ее так, словно она была диковинным существом, с которым жизнь столкнула его впервые.

– Вряд ли творческий импульс может возникнуть у человека, живущего благополучной размеренной жизнью в окружении семьи.

Кэрол не поняла, чего было больше в этой фразе – иронии или осуждения. Наверное, хозяин ранчо считал, что для творчества обязательным условием является одиночество, аскетизм, жизнь вдали от цивилизации.

– Вы очень красивы, – внезапно сказал Чарльз. В его голосе прозвучало не столько восхищение, сколько осуждение. Этот человек все время ставил Кэрол в тупик своим неоднозначным поведением.

– О-о, – только и смогла ответить она. Да и что можно было сказать на это? Она понимала, что своими словами он хотел смутить ее, вывести из равновесия, и это ему удалось. На мгновение ее охватил страх, но страх неожиданно приятный. Этот человек сейчас олицетворял собой стихийную природную силу, как тогда в заснеженной пустыне, спасая ей жизнь. Здешняя суровая местность была его естественной средой обитания.

У стены стояла кушетка, прикрытая одеялом, сотканным в стиле индейцев навахо. Она воочию представила себе, как долгими часами Чарльз лежит, прикрыв глаза от света рукой, то ли не ощущая в себе внутренней необходимости вновь заниматься живописью, то ли не желая ее замечать.

– Не такая красивая, как Роза, – резко возразила она, внезапно захотев стать жестокой, как этот чистый холст, закрепленный на подрамнике.

– К дьяволу Розу! – вдруг рявкнул он, сильно ударив себя ладонью по бедру. Видимо, она задела его за живое.

– Не наказание ли ваш ступор за то, что вы потеряли ее? Наверное, вы считаете себя каким-то образом виновным в ее смерти? Может быть, жалеете, что не женились на ней?

– О-о, избавьте меня от популярной лекции по психологии…

Он выплескивал на нее свое раздражение, но Кэрол не возражала против этого. Если ему это принесет облегчение, ради Бога! К тому же ей хотелось постичь этого странного человека. И вдруг столь же внезапно он смягчился и отошел.

– Извините. Я веду себя недопустимо. Прошу простить меня.

Чарльз запустил пятерню в свою густую шевелюру, и Кэрол показалось, что вот сейчас, прямо у нее на глазах, он испытывает непреодолимое желание рассказать ей все и одновременно тщетно пытается бороться с ним. Он замотал головой, словно стремясь освободиться от невидимой, душащей его петли.

– Да, это все из-за Розы. Тогда я был счастлив. Не знаю, зачем это все… – Он осекся.

Кэрол терпеливо ждала. В такой ситуации инициатива должна исходить только от него.

– Хотите посмотреть некоторые из моих картин? – спросил Чарльз, резко сменив тему, и сложил руки на груди, показывая, что вновь обрел контроль над собой.

– Да, очень.

Картины лежали на стеллажах тут же, в мастерской. Он быстрым шагом направился к ним, будто желая обрести поддержку в уже завершенных работах.

– Когда сейчас я смотрю на них, то сам поражаюсь и спрашиваю себя: мог ли их автор быть таким талантливым, чтобы писать до такой степени хорошо? Их написал я, но сейчас у меня нет ощущения, что это именно мои творения. Вот почему мне нет необходимости скромничать, говоря о них. Эти картины – творения Чарльза Форда, который был чертовски хорошим художником, когда был жив.