Она вдруг увидела, что взгляд его стал суровым.

– Почему же вы уехали оттуда? – спросил он наконец.

– Влюбилась.

– А-а, любовь… Кое-что о ней знаю и я.

Тэсса ничего не сказала. Чутье подсказывало ей, что он готов поделиться с ней чем-то серьезным, и это же чутье говорило ей, как трудно ему решиться на это.

Чарльз помолчал и вместо признания в чем-то личном сделал неожиданное предложение:

– Я как раз шел на выставку Франца Клайна в Гуггенхейм [12] и заглянул сюда. Предлагаю вам присоединиться. Я не стал бы приглашать вас, но, по-моему, вы из тех людей, кто легко может сказать: «Нет, благодарю вас».

– Да, благодарю вас, – ответила ему Тэсса.

– Со стороны кажется, что написать это было легко, – сказала Тэсса. – Но такое впечатление возникает сплошь и рядом, когда видишь перед собой по-настоящему талантливые вещи.

Она подолгу вглядывалась в полотна Клайна. Каждая из тридцати пяти картин, выставленных на этой ретроспективной выставке, была выполнена в черно-белых тонах, столь характерных для бескомпромиссной творческой манеры этого художника.

– Одна-единственная черная линия на белом полотне может полностью изменить убеждения человека, – сказал Чарльз. Он помолчал и глубоко вздохнул. – Это зависит от твоих личных ощущений.

Тэсса повернулась к нему. Впервые сказанное им показалось ей странным и непонятным. Что он имеет в виду под… «личными ощущениями»? Черная линия, она и есть черная линия. И ничего больше. Какая связь может существовать между нею и изменением убеждений? По выражению ее лица было ясно видно, что она этого не поняла, но он не собирался ничего объяснять.

– Клайн, конечно, интересен, он оказал немалое влияние на своих современников Де Коонинга и Поллока. И его последователи весьма значительны – Раушенберг и Твомбли. Если вам это так же по душе, как и мне, мы могли бы продолжить и пойти в Мет [13] на выставку Твомбли.

Он вопросительно взглянул на нее. Тэсса ответила ему улыбкой.

– Это очень интересно. Похоже на урок по истории живописи.

– О Боже! – воскликнул Чарльз. – Немедленно остановите меня, если я начну сбиваться на лекторский тон. Иногда я и сам толком не знаю, что мне нравится, а что нет, но о живописи я знаю довольно много.

Она рассмеялась, услышав, как он перефразировал известную сентенцию.

– Не верю я вам. По-моему, вы точно знаете, что именно вам нравится. И уж наверняка – что не нравится.

– Так вы, стало быть, считаете, что у меня на все есть свое раз навсегда сформировавшееся мнение?

Оно, конечно, у него есть, но только не о живописи, особенно с недавних пор.

– Я бы сказала, что да, – ответила Тэсса, пока они переходили к следующему смелому абстрактному полотну.

Подойдя к картине, она прочитала табличку под ней – «Без названия – 1957», постояла, вглядываясь в хаотическое нагромождение геометрических фигур и цветовых пятен, потом резко обернулась и посмотрела ему прямо в глаза.

– Думаю, что переспорить вас нелегко.

Она улыбнулась, сознавая, что флиртует с ним, и вполне сознательно. Он такой откровенный, искренний, прямолинейный. Почему-то именно из-за этого ей не терпелось хоть чуточку его раззадорить. Почему? Интересно бы самой выяснить это. Он очень привлекателен. Очень. Ей нравится, как он одет – с небрежной элегантностью и тонким вкусом. Чарльз выгодно отличался от одетых с иголочки пижонов, которые так и светились самодовольством, нацепив на себя эксклюзивную модель известного кутюрье.

– А вас, значит, легко? Не думаю.

Ему понравилось задорное выражение, мелькнувшее в ее глазах. Чарльз все сильнее ощущал на себе ее обаяние. Для англичанки она чересчур элегантна и жизнерадостна и больше походит на француженку. Возможно, так повлиял на нее брак с американцем.

– Я недостаточно хорошо знаю вас. – Тэсса замедлила шаг, скользнув взглядом по следующему холсту.

– Я вас тоже, – ответил он.

– Отвечаете вопросами на мои вопросы?

– Отвечаю фактами на ваши факты. Ведь вы не задавали вопросов.

– Сдаюсь, – широко улыбнулась Тэсса.

– Разве мы ведем поединок?

Так оно, разумеется, и было, и они одновременно рассмеялись, хорошо понимая друг друга, словно им удавалось читать мысли собеседника.

Все было внове. Все было открытием. Словно был найден необыкновенно волшебный рождественский чулок, вместо сластей и игрушек битком набитый информацией, и где-то в его глубине находился ключик… ключик к более близким отношениям. Так или примерно так думала Тэсса, проходя рядом с Чарльзом мимо абстрактной бетонной скульптуры Клайна.