— Я его жена, Ворон, — с вызовом смотрит в глаза.

Наверное, я всё ещё пьян, раз по мне бьёт с такой силой. «Его жена» легко проходит сквозь броню и смазывает лопасти мясорубки. Она с радостью начинает работать активнее, причиняя мне физическую боль. Каждая мышца натянута как струна. Подушечки пальцев покалывает. От невидимых потоков воздуха кожу жжёт.

— А могла стать моей, — внутренности покрываются льдом. Просто нереальный, дикий контраст ощущений.

— Могла, — шипит, прожигая меня взглядом. — Если бы ты появился в ЗАГСе, а не трусливо сбежал.

Я сбежал? Я сбежал?!

Я как мог подстраховался со всех сторон в тот момент. Эта поездка не должна была занять больше трёх-четырёх суток с учётом дороги, и отказаться от неё было нельзя. Сообщать напрямую в таких случаях тоже нельзя, а на месте мы без связи с внешним миром, только между собой, иначе по возвращении можно обнаружить лишь тела своих близких. Остывшие, изуродованные. Я не хотел такой участи для неё. Я должен был вернуться раньше!

Ей просто надо было поехать тогда с моим человеком. И подождать! Верить в меня, в конце концов! Женщина же должна верить в своего мужчину?

— Я дал тебе выбор, Ира! — во мне кипит едва контролируемая ярость.

— Выбор?! — её взгляд темнеет, а губы презрительно кривятся. — Я его сделала.

О, да, родная! Сделала! Теперь я сделаю свой.

Усмехаюсь, глядя ей в глаза, и дёргаю пряжку, расстёгивая ремень, берусь за ширинку.

— Давай-ка сначала проверим, на что ты способна, — обжигающий лёд от внутренностей поднимается к горлу. Голос хрипнет, а член встаёт колом от одной только злости и взгляда на эти проклятые губы.

Точно ведьма!

Ширинка расстёгивается. Ира смотрит на мой пах, снова поднимает взгляд на меня.

— На колени, — давлю ей на плечо.

Останови меня! Бля, давай же! Сейчас!

Сука! Молчит и послушно опускается на пол, глядя своими болотными глазами в мои.

Тону, я тону в них, как когда-то…

— Такое же ничтожество, — звучит сухо, но с какой-то горечью. Или презрением. Тем интереснее.

Дёргаюсь всем телом, скидывая наваждение.

— Сейчас, кстати, — жёстко ухмыляюсь, — ты тоже сделала выбор, — и ухватив её за затылок, дёргаю к своему паху.

Ирина

— На колени, — приказывает Ворон и давит мне на плечо.

Глаз не отводит. Наблюдает за мной и упивается своей властью. Вижу его насквозь. Все гнусные желания выделяются на лбу бегущей строкой. Хочет, чтобы я начала сопротивляться, а он — унижать. А потом взять силой. С болью и слезами. Изощрённо. Как любит делать это Асад.

Тело привычно деревенеет и сжимается, но я не доставлю ему такого удовольствия. Ни за что. Молчу и послушно опускаюсь на пол.

Ну давай, Ворон, убей меня ещё раз. Сможешь? Ты же палач. Тебе не привыкать.

Смотрю на него с издёвкой и жду очередного унижения.

Сколько их у тебя Ворон? Ну же, удиви меня оригинальностью.

Вижу, как натянуты его боксеры, и едва сдерживаю тошноту, подступающую к горлу. Минет — это всегда неприятно и гадко, но нужно переключиться с реальности на воспоминания, и становится легче. Но не сегодня. Ворон уничтожил даже те крохи хорошего, что были между нами в прошлом. Придётся пройти это без анестезии.

Возбуждаешься от чужих страданий? Давай уже, не томи.

Быстрее бы всё закончилось. Но Ворон отчего-то медлит. Издевается и изводит меня ожиданием?

Как предсказуемо. Я думала этот мужчина не сможет сделать мне больнее, чем тогда. Как же я жестоко ошиблась.

Смотрю в его горящие похотью глаза и едва сдерживаюсь, чтобы не сплюнуть от омерзения. Ненавижу. Даже сильнее, чем мужа. Тот хотя бы никогда не прикидывался и не лгал.

— Такое же ничтожество, — выплёвываю с горечью, вкладывая в эти слова всё своё презрение.

Не боюсь. Страха как такового нет. А вот волна отчаяния зарождается где-то в глубине души и разрушает все шаблоны, выстроенные в голове за много лет. Маленькая девочка, что все эти годы жила внутри меня и терпеливо ждала чуда, поднимает голову и в ужасе содрогается. А я лишь криво усмехаюсь от её наивности.

Не ожидала? Напрасно. Давно пора перестать верить в сказки. Смирись уже, несчастная, хватит мучиться. Никто тебя не спасёт и не пожалеет кроме меня.

Мысленно обнимаю её, закрывая от этой грязи. Она единственное хорошее, что осталось, и я не дам её в обиду.