Ворвавшись в спальню, оставила дверь открытой, чтобы слышать музыку.

Скинула с себя одежду, выхватила из пакета ярко-красный купальник.

Напялив на себя купальник, она пританцовывала перед зеркальной створкой шкафа и любовалась на свое стройное гибкое тело.

Стянув с себя красный купальник, возбужденная от музыки и собственной наготы Инфанта выудила из пакета белый.

Никогда еще она не чувствовала такого прилива энергии.

Подобно булгаковской Маргарите, ей вдруг мучительно захотелось вылететь в окно, промчаться над мрачным и гордым городом и, разбив окно в телебашне, упасть в объятия Дани, который сейчас, должно быть, монтировал очередную дурацкую программу для глупых, скучающих людишек.

Скинув с себя белый купальник, она схватила в руки коробку с кружевным бюстгальтером.

Торец коробки оказался заклеен. Вцепившись зубами в липкий кружок, она вдруг поймала за спиной какое-то движение.

На пороге стоял Жаруа. Взгляд его был нехорошим.

— Ты че?

Она наконец сообразила, что стоит посреди комнаты совершенно голая.

Глядя на нее, взмокшую и возбужденную, Жаруа высунул изо рта свой мокрый, огромный язык и жадно лизнул им воздух.

— Че встал?! Ну-ка, пошел вон отсюда! — охваченная стыдливым ужасом, заорала на него Инфанта.

Пес сверкнул глазами и сделал шаг вперед.

Отвернувшись, она схватила пакет с покупками. Погрузив в пакет руки, зашарила в нем, пытаясь найти новый халат. Как назло, девчонки положили его на самое дно.

Жаруа подошел уже вплотную.

Его зловонное дыхание было тяжелым и сбивчивым.

Он пнул лежавший на полу возле кровати чемодан, выхватил из ее рук пакет и отшвырнул его в угол.

Его сильные, с черной, обильной порослью руки обхватили ее за талию. Больно надавив на выступающие косточки узких бедер, пес повалил ее на кровать.

— Ты охуел, козлина?! В тюрьму хочешь? Это я тебе быстро устрою! У тебя че, последний стояк? Так я тебе блядь сюда привезу, будешь делать с ней что хочешь! — хрипло выкрикивала, изо всех сил колотя его по спине, Инфанта.

Но когда его шершавый язык начал стремительно перемещаться по ее телу, она, против воли и против разума, почувствовала, как все ее существо накрыла предательская волна — ее животная сущность не просто хотела, но дико желала, чтобы пес ею овладел.

Жаруа переместил свои лапищи на внутреннюю сторону ее бедер и рывком раздвинул ей ноги.

Безумное желание и ненависть к псу слились в одно, непередаваемое словами мощнейшее ощущение.

Над ней склонился победитель — терпеливый и коварный, умело маскирующий свою исполинскую силу под личиной блаженного дурачка.

Когда он вошел в нее, она, уже обмякшая под ним почти до беспамятства, хрипло, всем нутром застонала от блаженства.

Тело, принадлежавшее уже не ей, изгибалось под ним и раскрывалось навстречу его силе.

Вдруг откуда-то начала просачиваться нестерпимо сильная, похожая на запах мокрой, кладбищенской земли вонь.

«Он же демон, сущий демон! — застучало в голове. — А я — женщина, я — человек!»

Вспомнив про Даню, она почувствовала, как что-то внутри нее ожило и налилось огромной, стремительно прорывавшейся сквозь волну похоти, силой.

Глаза уверенно вершившего свое нехитрое дело пса были закрыты.

Изогнувшись, она осторожным движением нашарила под матрасом нож. Зажав холодную сталь в ладони, она упрямо думала о том, что этот скот, осуществлявший в ее лоне успевшие лишиться для нее своей дьявольской силы телодвижения, не имел ничего общего с человеком — круп его был утыкан гниющими фурункулами, тугие барашки черных кудрей вздымались и мокли на его крепкой козлиной груди, а из угла обветренного рта сочилась тягучая слюна.

Воздух разрезало выскочившее из корпуса ножа лезвие.

Не успев ничего понять, шелудивый, широко распахнув свои угольные глаза, получил безжалостно точный удар в грудь.

Несколько бесконечных минут пес, лежа лицом вниз, подыхал на ее кровати.

«Жаль, не довел меня до оргазма», — глядя на его крупное, подрагивавшее в агонии тело, безразлично думала она.

Эта мысль была единственной, за ней же не было ничего — ни ужаса от содеянного, ни жалости, ни даже радости от победы над воплощением чистого зла.

Прежде чем издать последний вздох, пес сумел повернуть к ней свою отяжелевшую голову. Жидкие, всегда напоминавшие ей свалявшуюся грязную паклю волосы будто разом приподнялись, а застывший взгляд выражал не вопрос, но утверждение.

И в этот момент ей стало страшно.

«Мы с тобой одной стаи!» — скривился в подобии улыбки его сдувшийся, обескровленный рот.

О полиции не могло быть и речи.

Допустим, она могла бы хорошенько ранить себя тем же ножом и разыграть самооборону при попытке ограбления проникшего в дом неизвестного лица.