— Конечно! — через силу улыбнулась Самоварова. — Рецепт-то где взяла?

— Да ясно где, в инете. Мужик там и тесто сам делает, и фарш, но я, конечно, по упрощенке.

Варвара Сергеевна, не имея сил даже про себя иронизировать насчет кулинарных талантов дочери, послушно кивнула.

— Ну, подремли пока.

Анька прикрыла дверь.

Самоварова вернулась к просмотру страницы.

Она завела ее лет десять назад и использовала, когда в том возникала необходимость.

Назвала себя вымышленным именем — Василиса Соколова; никаких фотографий, из информации — только дата рождения.

Людское тщеславие частенько играет плохую службу — неукротимое желание увековечить себя нарядными фотками в Сети, похвастаться, поплакаться, пожаловаться и снова похвастаться — зачастую облегчало следователям работу.

Внимательно изучая странички причастных к тому или иному преступлению, было легко составить их психотип, вычленить круг контактов, изучить интересы, места обитания, иногда даже понять мотивы.

Особо умные и осторожные, само собой, здесь не светились.

Зато их ближний круг частенько давал подсказки.

В прошедшем августе в Риме расслабившаяся Варвара Сергеевна в один чудесный день вдруг символически закрыла страницу прошлой жизни — она расшифровалась, изменив в соцсети вымышленное имя на настоящее, и загрузила в профиль свое фото.

Этим она не ограничилась. Успокаивая себя тем, что давно отошла от дел и теперь имеет полное право быть как все, вывешивала на страничке фотки из Рима.

Вот она обнимается с доктором у фонтана Треви.

Этот снимок был сделан в их первый, воистину волшебный вечер в Риме случайно подвернувшимся под руку добродушным, под хмельком, соотечественником.

А это — у входа в Ватикан. На ней тот самый новенький черно-белый платок, темные очки и льняной, свободного кроя, купленный перед поездкой на отдых сарафан.

Ошеломляюще красивый вид с собора Петра, а еще — панакота и два бокала искрящегося на солнце «Проссеко».

Под фотками — жидкие лайки обнаруживших ее страничку бывших сослуживцев и прочих знакомых, восторженные комментарии Аньки — ее первого в этой сети друга.

Обрадовавшись ее продвинутости, дочь начала пачками пересылать на мессенджер переснятые из старых альбомов фото.

«Ма, надо обязательно выложить вот эту, здесь ты молодая, — с обезоруживающей беспардонностью поясняла она в сообщениях. — А лучше даже эту».

Варвара Сергеевна, по нескольку раз в день с умилением разглядывавшая забытые фото, остановила выбор на самом любимом.

Адлер, август восемьдесят четвертого.

В качестве доказательства, что мать и дочь загорели не на прополке дачных грядок, уверенно заняв место в кадре, рядом с ними красовалась нажористая южная пальма.

Пятилетняя шоколадка-Анюта в коротеньком платьице, смешно тараща в объектив свои карие, в обрамлении пушистых ресниц глазенки, сидит на коленях у матери. Ее пальчики вцепились в вафельный стаканчик с мороженым. Старший лейтенант милиции Самоварова, находящаяся в заслуженном отпуске, похожа на киноактрису — темные волосы собраны в «конский хвост», ресницы — и не лень же было! — прокрашены в два слоя дефицитной в те времена тушью «Луи Филипп». Еще молодое, еще упругое тело в белом сарафане, одна бретелька, не удержалась на плече, манит загаром.

События прошлого как пройденные повороты реки.

Если бы память могла фильтровать их, храня лишь те, что наполнены счастьем!

Лежал бы тогда в памяти этот вечер, проведенный с дочкой в кафе на набережной, и еще много похожих, наполненных Анькиным смехом и баловством, густых южных вечеров.

Никитин так и не прилетел…

Раз в три дня Варя бегала на местную почту, заказывала разговор с Ленинградом.

В первую неделю Сережа еще давал скупую надежду словами «возможно» и «постараюсь». А потом его голос стал сухим, подчеркнуто вежливым, и этот чужой голос сообщил: «Ситуация поменялась».

Можно подумать, он в мае об этом не знал…

Андроповские чистки в рядах милиции, начатые еще Черненко в восемьдесят втором в рамках антикоррупционной кампании, хоть и поутихли, продолжались. Отделение, где Сережа был уже замом начальника по оперативной работе, до поры до времени не трогали, оно славилось «чистотой» и тщательным отбором кадров. Но по его чужому отрывистому голосу Варя поняла, что дело дошло и до них…

Каждый, даже честный милиционер, трясся тогда не только за свое место, но и за свободу.