Заметив недовольный взгляд матери, бросила:

— Коли не принимаешь, пусть побудет у меня до тех пор, пока твой Палыч не скажет, рекомендует он их тебе или нет. Твой чай, кстати, готов. Тебе сюда принести?

— Почему же? Пойдем на кухню.

Пока Самоварова медленно отхлебывала горячий, казавшийся ей совсем безвкусным чай, Анька, жуя свой «колхозный» бутерброд — два ломтя бездрожжевого хлеба, между которыми был наспех засунут нежирный сыр, — не сводила с нее глаз.

— Мам… — наконец заговорила она, — что у тебя стряслось? Только не говори мне, что полоумная Маргарита действительно сняла камеру и снова подкинула мусор. — На сей раз в ее голосе не слышалось ни тени сарказма.

— Маргарита Ивановна никогда нам мусор не подкидывала. — Не глядя на дочь, Варвара Сергеевна ложкой выудила из чая толстенный ломоть лимона и отложила его на блюдечко.

— Тогда что? — продолжала пялиться Анька.

— Все нормально… Говорю тебе — немного устала. Да и погода скачет вместе с моим давлением.

— Мам… почему у нас всю жизнь — вот так? — нахмурилась дочь.

— Что ты имеешь в виду?

— То, что ты, сколько я помню, пытаешься строить из себя железную леди! Ничего ни с кем не проговариваешь, все носишь в себе. Это губительно для твоей психики.

«Все ясно. Начиталась интернетных психологов…» Самоварова, не имея ни сил, ни желания спорить, молчала.

— Ну что ты молчишь-то опять?! Всегда у тебя все нормально. А потом — раз, и ты в больнице!

— Аня, это запрещенный прием. В прошлую нашу беседу ты его уже пыталась применить, сама помнишь, дело закончилось бессмысленной ссорой, — по-прежнему не глядя на дочь, тихо ответила Самоварова.

— Мам! — не выдержав, Анька вскочила со стула и подошла к ней вплотную. Глаза ее горели. — Я больше не хочу тебя потерять! Тогда ты несколько месяцев тихушничала и не рассказывала о том, что происходило на твоей гребаной работе. Ты хоть раз подумала, каково было мне?! Я же все прекрасно чувствовала! И сейчас чувствую… Что-то не так!

Варвара Сергеевна поймала руку дочери и осторожно прижала ее к груди.

— С тех пор кое-что изменилось. У меня появился мужчина, я многое с ним проговариваю, — сама себе не веря, отбивалась она.

— Я понимаю, что перегнула палку насчет Олега, — без тени сожаления продолжила Анька. — Но дело же не в моих с ним отношениях? — упорствовала она. — У вас сгорела квартира, но ты, как и всегда, держалась молодцом. Что происходит, мам? Неужели все дело в том, что из-за нашего совместного проживания у тебя испортились отношения с доктором? Поделись со мной, я пойму! — Анька накрыла своей мягкой и теплой ладонью руку матери.

Перед глазами Самоваровой застыла картинка — доктор и миловидная шатенка интимничают в уютном кафе. А в ушах так и ухали злые шаги Никитина, ходившего взад-вперед по кабинету в бездушном — стекло и металл — офисном центре.

По-прежнему прижимая к груди руку дочери, Варвара Сергеевна беззвучно разрыдалась.

С приятным волнением в груди она наблюдала, как продавщица с накачанными силиконовыми губами ловкими пальчиками с неестественным зеленовато-желтым маникюром заворачивает в хрустящую, пахнущую роскошью бумагу белье.

Через пятнадцать минут, проведенных в «Женском рае», Инфанта наконец остановила выбор на белом кружевном комплекте.

Она привыкла носить черное.

А сегодня, воодушевленно рассматривая разнообразные варианты, поняла, что черный — это грустно и банально.

Утром Даня прислал ей необычную эсэмэску, без рубленых, ставших для нее привычными фраз.

Расплатившись наличными и приняв из рук продавщицы пакет, Инфанта, прежде чем покинуть магазин, еще раз перечитала: «Сегодня особенный вечер. Жду у себя к 17:30».

Часы показывали без четверти три, но домой ей возвращаться не хотелось.

Был риск при выезде из города словить пробку и опоздать на свидание. К тому же Жаруа, хоть формально они и помирились, своим хронически хмурым видом мог испортить ей приподнятое настроение.

Инфанта решила пройтись по городу и найти какое-нибудь приличное кафе, где она могла бы, заперевшись в кабинке туалета, освежиться с помощью гигиенических салфеток и переодеться в обновку.

Напевая себе под нос незамысловатую мелодию, она бодро шла, на ходу изучая нарядные витрины.

Солидное, судя по входу и вывеске турагентство, манило рекламой Бали.

С яркого постера за неудачниками-прохожими следила надменная парочка: шоколадная, в раздельном розовом купальнике ОНА и мускулистый, в красных плавках ОН. Влюбленные, прикрытые бамбуковым зонтом, сидели на песке. В руках девушки была половинка кокоса, у парня — стакан с коктейлем янтарного цвета.

За их спинами манило синевой море.

Инфанта остановилась у витрины, чтобы прочесть «страстное», как выразился туроператор, предложение: всего за две тысячи пятьсот долларов на двоих.