Я достала телефон из сумки и уже начала разворачивать толстый слой фольги, но тут ко мне подошел крепкий человек в костюме: «Сеньора Лонхинес?» Я обернулась к нему. Солнце светило у него за спиной и слепило мне глаза. «Нет, меня не так зовут», — ответила я, вообразив худшее: Хосе Куаутемок сдал меня и теперь полицейские, одетые в гражданское, пришли меня арестовывать. Я мимолетно оглядела парк, прикидывая, как бы удрать. Быстро метнусь к проспекту, перебегу его и рвану дальше, пока не оторвусь. Это будет нелегко. Еще два бугая в костюмах перекрыли дорожки: «Сеньора, пройдемте с нами». Даже если я от них спасусь, куда, блин, мне идти? Лучше раз и навсегда покончить с этим фарсом. «Ладно», — сказала я.

Я поднялась на ноги, и он указал на два «субурбана», припаркованных на ближней улице: «Прошу вас, пойдемте со мной». Я глубоко вздохнула и пошла. Двое остальных следовали за нами на некотором расстоянии. Это было начало конца.

Нельзя просто так разгуливать по городу. На улицах народу больше, чем на стадионе «Астека» после матча «Америка» — «Гвадалахара». Он ушел маленькими улочками. Трудность в том, что улочки обычно кишат бдительными гражданами. «А это кто такой? Знаешь его? Подозрительный какой-то. Давай патрульным скажем на всякий пожарный». Гребаный квартал, весь зарешеченный, с будками частных охранников и объявлениями типа: «Воры и мошенники! Местные жители готовы к встрече с вами. Мы следим. Попробуйте сунуться, и убедитесь». Во времена своей свободы Хосе Куаутемок не видал такого разгула истерии. Окна с прутьями, гаражи с висячими замками, колеса у машин на сигнализации, мотоциклы цепями приторочены к столбам. Никуда не сунуться, ни влево, ни вправо. Закрытые улицы, закрытые переулки. Как отстойник для бешеных собак.

Он еле выбрался из того квартала. Куда ни плюнь — тупики и решетки. Лабиринт захудалых домов, из тех, где вместо штор вешают простыни, входные двери из ДСП, а с потолка свисают голые лампочки. Больно много замков на такие сокровища. Наверное, тут и вправду воры всех достали.

Наконец ему удалось покинуть паранойяленд. Пустынный проспект привел его к нехорошим районам. Нехороший их характер проявлялся в тощих псах, в музыке на полную громкость, в лужах с масляными пятнами, в ободранных машинах, в «воровайках», подведенных к столбам, в битых окнах, во взглядах, говорящих: «Чего вылупился, пидор сраный?» Видимо, объявления в соседнем районе адресованы как раз местным обитателям.

Он шагал мимо свор отщепенцев. Его провожали взглядами. Белого на районе не часто встретишь, но его пропустили. Местные были сплошь мелкие, с таким дылдой им не тягаться. Еще и форма на нем какая-то, цвета хаки. Может, он из беглых. Зачем лишний раз выяснять? Хосе Куаутемок прошел твердым шагом несколько кварталов, пока проспект из питбуля не превратился в золотистого ретривера. Лотки с едой, сеньоры, жарящие кесадильи в огромных раскаленных ковшах, развалы с пиратскими дисками, коробейники «эта-мазь-лечит-импотенцию-усталость-геморрой». Не очень-то разумно ему таскаться по этому торговому центру для бедноты. Какой-нибудь козел свободно может стукнуть копам, мол, шастает здесь один в тюремной робе. А в животе уже урчать начинает, да и глотка требует вливания жидкостей.

Хосе Куаутемок был без гроша, вообще нищий. Ему и в голову не приходило попрошайничать или угощаться за красивые глаза. Тем более воровать. Не мог он просто схватить с лотка порцию мишиоте и дернуть. В детстве он часто выискивал на земле возле булочных мелочь, чтобы наскрести на булочку или две. На рынках всегда у кого-то да падает сдача. И раз — он в мгновение ока насобирал двадцать восемь песо. Хватило на два тако с вырезкой и миндальную воду. Белки и углеводы для поддержания сил.

Он спросил у торговки, как добраться до Сан-Анхеля. Она про это место слыхом не слыхивала. С таким же успехом мог спросить, как добраться до Литвы. «Это где примерно?» — спросила она. «У проспекта Рио-Чурубуско». — «А, ну тогда туда», — и она махнула рукой на запад. Хосе Куаутемок решил ориентироваться по солнцу и отправился в путь. Снова углубился в мелкие улочки и снова наткнулся на решетки. Откуда ж такая нелюбовь к ближнему? Конституция Мексики гарантирует свободу передвижения, а эти подонки затрудняют проход даже торговцам тамалес и засахаренным бататом. Снова изволь шнырять по лабиринту, как лабораторная крыса.

На его беду, стояла жара. Он обычно отскребался до последнего, желая прибыть чистым и свежим на очередную встречу с Мариной, а сегодня явится к ней потный и вонючий. Какого ляда двадцать восемь градусов, если в Мехико всегда умеренная температура? Етитское изменение климата.

Он долго бродил по районам-отстойникам. По дороге наткнулся на пустырь, огороженный забором. Глянул в щель. Вроде никого. Самое то — отоспаться, пока спадет жара. Он оглянулся посмотреть, не пялится ли кто на него, разбежался и перемахнул забор. Местные сваливали сюда мусор. В одном углу высились мешки. Вот полудурки, мусороуборочной машины, что ли, не дождаться?

К счастью, пустырь был большой, тыщи две квадратных метров. В противоположном от смердящей пирамиды углу выросла небольшая рощица. Вот это другое дело. Зеленела травка, листья ясеней колыхались от ветерка, и даже пахло лесом. Идеальное место для романтического пикника с корзинкой, красно-белой клетчатой скатертью, хрустальными бокалами, французским вином и — чтоб уж не вышли совсем розовые сопли — достаточным количеством вареных яиц и теплой кока-колой в пластиковых стаканчиках.

Он разлегся в тени и стал смотреть в кроны деревьев. На синем фоне неба четко прорисовывались контуры листьев. Над ними пролетали маленькие белые облачка. Все это напомнило ему о вечерах на реке, где он собирал камни. Вот она, свобода, и он ни за что ее больше не потеряет. Он рассмотрел телефон копа. Старенькая модель, без камеры и без интернета. Все равно что рация. Несколько пропущенных звонков. Большинство — от контакта «Мама». Бедная сеньора, видимо, начала названивать сыну, когда увидела по телевизору новости про массовый побег. Сейчас она уже, наверное, в курсе, что ее кровиночка стала очередным херувимом на небесах. С этого телефона Хосе Куаутемок позвонит своей горячо возлюбленной.

Он вынул фотографию Марины и листок с адресом и телефоном. Больше нельзя таскать их с собой. Если его заметут, неприятности будут и у нее тоже. Он снова вчитался в номера. Как мантру, затвердил вслух. Потом разорвал листок на мелкие кусочки и разбросал по ветру. Положил фотографию у подножия дерева и сделал вокруг нее кольцо из камней. Если какой утырок ее найдет, скажет: «Вот поступок безумно влюбленного», разберет его маленький алтарь и положит фотку к себе в бумажник, хвастаться перед корешами светлокожей и светлоглазой фифой с прямым носиком: «Баба моя. Красивая, скажите?»