«Мы все уладим, не переживай», — сказал Франсиско с улыбкой. В ту минуту я очень нуждалась в словах поддержки, а он так уверенно это произнес, что мне стало поспокойнее. Мы почти приехали. Какое совпадение — в этом же районе жил Хулиан. Я даже узнала его дом, когда мы проезжали мимо.

Остановились на проспекте. «Мы здесь выросли, — сказал Франсиско и показал на пешеходный проулок. — Наш дом в конце этого тупика». Хосе Куаутемок несколько раз описывал мне район, и он оказался точно таким, как я представляла себе по его рассказам. «Сейчас парни сходят проверят, все ли в порядке, а потом вы зайдете по отдельности». Чтобы сбить с толку возможных преследователей, вторая машина ехала другой дорогой.

Вскоре телохранители дали добро: можно идти. Мы отправились такими узкими переулками, что передвигаться по ним могли только собаки и пешеходы. Десятки собак разных пород лаяли на нас из-за решеток. Мы прошли мимо многоквартирного дома. Чудо, что он не обрушился во время очередного землетрясения. Здание было старое, в плохом состоянии. Большинство балконов и дверей зарешечено. Вокруг нестриженый газон. Большие горшки с засохшими растениями. Обитатели дома боязливо выглядывали при виде нас. Здесь собак было еще больше.

Мы вошли в нужный дом через крошечную дверь. Телохранители остались на улице. Я удивилась, с каким вкусом устроен интерьер. Кедровые полы, кожаная мебель, столы и стулья в скандинавском стиле, оригинальные литографии, белые стены. По площади всего метров сто пятьдесят, но благодаря чистому и минималистичному дизайну дом казался больше. Ни один гринго или европеец не придерется.

Франсиско провел меня по дому. Три спальни, каждая с отдельной ванной, и внизу туалет для гостей. Кухня, столовая, гостиная. Малюсенький дворик в глубине и винтовая лестница на крышу. В гостиной висела большая черно-белая фотография: индеец пристально смотрит в камеру. Лицо покрыто сеткой морщин, а глаза такие пытливые, что пугают, даже на портрете. «Это мой отец», — сухо сказал Франсиско. Передо мной был не кто иной, как легендарный Сеферино Уистлик. Фотограф отлично уловил суть этого неистового интеллектуала. Что подумает Хосе Куаутемок, узнав, что ему предстоит жить в доме с портретом убитого им отца во всю стену?

Послышались голоса. Мы обернулись к двери. Внушительная фигура Хосе Куаутемока показалась на пороге. Наконец-то я могла оценить, как он похож на отца. «Привет», — сказал Франсиско. Хосе Куаутемок легко кивнул в ответ. Подошел ко мне и обнял. И не отпускал долго-долго. Франсиско взглянул на меня, улыбнулся и тихо вышел из дома.

Беглец есть беглец, куда бы он ни направился. Даже если он скроется в горах Новой Зеландии или на равнинах Гамбии, печать побега навечно у него на челе. Беглец живет в постоянном страхе, что однажды кто-то постучится в дверь и скажет: ты не тот, за кого себя выдаешь, и ты арестован.

Если ты идешь по городу в тюремной робе, испачканной кровью, и в тебе метр девяносто росту, ты напрашиваешься на неприятности. Автостопом тоже не получится — кто его посадит в таком виде? Позаимствовать велик — не вариант. Угнать тачку — тем более. Ему только обвинений в краже не хватало для полного счастья. Пришлось ехать зайцем в грузовике со стройматериалами. Он нашел один, с грузом гравия. Дождался, пока шофер тронется с места, разбежался и со всего маху запрыгнул в кузов.

Он плохо понимал, по каким улицам едет. Городу провели пластическую операцию, и теперь в виадуках было не разобраться. Минут через двадцать он наконец узнал знакомое место: проспект Рио-Чурубуско. Его детство прошло рядом с этим проспектом — только тогда это был не проспект, а река. Потом ее засыпали. Он улыбнулся. Он все ближе и ближе к Марине.

Грузовик остановился у строящегося здания в нескольких кварталах от Университетского проспекта. Хосе Куаутемок осторожно высунулся. Длинная очередь фур выстроилась у въезда на стройку. Пора вылезать. Он спрыгнул и приземлился прямо в круг работяг, ужинавших тако, купленными всклад-чину. «Вечер добрый», — поздоровался он с онемевшими мужиками, которые пялились на него, как на гориллу-альбиноса, удравшую из зоопарка. И немедленно смылся. К тому времени, как они отмерли и разорались, мол, кто это да откуда он взялся, он была уже за два квартала.

В Дель-Валье, районе среднего класса, ему было спокойнее, чем в люмпеновских кварталах. Вряд ли все эти яппи и яппушки, выходящие из офисов, вообще догадываются, что его форма цвета детской неожиданности на самом деле официальное одеяние реабилитационного центра, известного также как Восточная тюрьма города Мехико. Здесь он, пожалуй, даже за менонита — торговца сыром может сойти.

Он решил отправиться прямиком в Сан-Анхель. Дошел до проспекта Повстанцев и повернул на проспект Мира в сторону памятника Революции. Чем дальше заходил, тем буржуаз-нее становилось вокруг. Яппи сменились безвозрастными ма-жорами и причипуренными телками. Они навеселе выходили из ресторанов и просили парковщиков подогнать машину. «Кайенны» для мальчиков, «лендроверы» для девочек, а пока ждут, мальчики принимают позу крутого мужика, девочки — позу киски.

В здешней толпе он чувствовал себя еще уютнее. Куда этим пижонам знать, что перед ними беглый зэк. Может, он баллоны газовые разносит по домам или грузовым лифтом управляет при кухне «Фонда дель Реаль» самого крутого ресторана на юге города. А вот парковщики — они-то люмпены, запросто могут узнать его по тюремной овчинке. Он заторопился от греха подальше.

Перешел проспект Революции и углубился в священные земли, где обитала его богиня. Город-макрофаг сжевал прежнее тихое селение и, переварив, выдал богатый район с мощеными улицами и особняками размером с Эмпайр-стейт-билдинг. La creme de la creme. Его отец ненавидел Сан-Анхель: «Меня оскорбляет любой топоним, где есть слово „Сан“. Все это — обозначение территорий, отобранных у наших предков и названных именами каких-то тупых святых».