Шрифт:
Но сейчас, когда они все оказались наедине с искусством, любое происхождение не имело значения. У богатых и родовитых, особенно если они происходят из нормальных семей, а не из таких, как у Кимитакэ, просто больше времени на свои увлечения. Но каллиграфией они увлекаются редко - в наши дни это слишком не модно.
– Вы принесли свои прежние работы?- спросил Старый Каллиграф,- Очень хорошо, доставайте и положите на край. Садитесь просторно, один человек, один стол!
Зашуршала бумага. Наставник, не поднимаясь, обвёл класс ледяным взглядом.
– Всё, что вы принесли - чудовищно. Такой работой невозможно восхищаться, а человека со вкусом она может убить. Я буду вас учить всему и заново. Что до ваших каракулей - прямо сейчас порвите их пополам. А потом ещё пополам. Вернётесь домой – можете сжечь.
Пауза. А потом, удивительно звонко, всхлипнул первый гибнущий лист...
Расправа произошла удивительно быстро. Словно морской вал, невидимый и рокочущий, прокатился через класс – и когда он опал, на столах остались только обрывки с чёрными кусочками букв.
– Вопрос: почему вот тот молодой человек ничего не порвал?
“Вот тем молодым человеком” и был Хитаки. С собой он принёс только чистую бумагу (даже не рисовую!) и ту самую шкатулочку с Вэнем.
– А мне нечего рвать, господин Каллиграф. Я даже тушь растирать не умею.
– Вот как. И зачем ты тогда сюда пришёл?
– Чтобы научиться!
Надо сказать, что растирать тушь классическим способом - то ещё дело, оно даже влюблённого в каллиграфию Кимитакэ было способно вывести из терпения. Нужна всего лишь одна капля воды - и очень много терпения, чтобы тереть, тереть и тереть чёрный брусок по этой капле, пока не покажется, что ты надавил достаточно чёрной жижи. Но сколько её ни дави, хоть до краёв чернильницу наполни - она всё равно ухитрится закончиться где-то за два иероглифа до конца композиции. И приходится опять растирать, уже с другой каплей воды, пусть это и не по канону…
А ведь заклинание, чьи символы написаны на разных каплях, скорее всего не сработает. Не в этом ли причина упадка магии в наше время? Неспроста ученические чернильницы делают такими маленькими.
– Молодец, что признался в своей никчёмности,- говорил тем временем Старый Каллиграф,- А вот тот молодой человек почему бережёт свои каракули?
Кими был мальчик прилежный и, как говорят, способный. Поэтому ответить ему было непросто.
– Я... лучше пойду,- он поднялся над партой, чувствуя, как побагровели уи и кровью налилась голова,- Но... не буду рвать то, что рисовал. Мне оно самому нравится, понимаете? Ошибок ещё много, да, знаю. Но мне нравится, я хочу сохранить. Я пришёл, чтобы научиться лучше. Если моя манера не подходит...
– Подходит.
– Я...
– Подходит. Сядь.
Старый каллиграф не глядя взял кисточку и направил её в сторону класса – ни на кого конкретно и на всех сразу.
– Слушайте сюда, рылиндроны!- заговорил он всё тем же голосом, спокойным и высокомерным,- Ваше мастерство настолько ничтожно, что вы готовы сами уничтожать свои работы. Ведь они отвратительны вам самим! Вы готовы их терпеть, только пока их кто-нибудь хвалит. Такое отношение несовместимо с искусством каллиграфии. Есть разные школы, манеры, традиции. Но любой каллиграф к какой-нибудь, но принадлежит. Он знает, какая для него каллиграфия хорошая, какая плохая и делает только хорошую. Вы же настолько бездарны, что делаете дрянную работу, а потом оправдываетесь, будто вам неизвестно, что хорошо, а что плохо! Учить таких бездарностей дальше я не намерен. Все, кроме этих двоих – идите прочь! Ищите себе другого наставника.
Задвигались стулья. Отвергнутая шестёрка покидала комнату - и было видно, что с облегчением.
Тем временем Наставник подошёл к Кимитакэ и навис над ним, словно грозовая туча.
– А теперь покажи, как ты пишешь.
– А что написать вам?
– Что угодно. Можешь начало “Ирохи”. Можешь кружок.
Кими, как положено, капнул в миску одну-единственную каплю воды и принялся растирать брусок. Прежде, когда жидких чернил не было, брусок на одно письмо растирали час – поэтому письма старались писать так, чтобы по получению их можно было повесить на стену...
Закончив с чернилами, Кими обмакнул кисть и вывел:
Мудрецы не могут сами вызывать удачное время. Но, когда выпадает случай, не упускают его.
(Такое висело в кабинете у отца. Отец думал, что это из Конфуция. Кимитакэ не пытался его в этом переубедить.)
– Терпимо,- произнёс Каллиграф прямо над ухом – он незаметно переместился за спину ученика,- Продать ещё нельзя, любоваться уже можно. Но кисть ты держишь вверх тормашками. Это же не карандаш и не палочки для еды.
Он взял у Кими кисть, вложил в руку правильной стороной и бережно сомкнул пальцы.
***
И вот он пропал. Неизвестно куда, и бесследно.
Была ли в этом замешана женщина? Или коммунисты?
Этого нам, боюсь, никогда не расскажут.
Такие вещи можно выяснить только самостоятельно.
11. В роли Эдобэя
Когда Кимитакэ вернулся вечером домой, его встретила музыка. Он снимал ботинки и прикидывал, как долго осталось до ужина - а музыка звучала, приглушённая, но явная и полузнакомая.