– Я слышал, что на войне мелочей нет.- отозвался Юкио.

– Получается,- Кимитакэ смотрел в стол, но всё равно ощущал взгляд приятеля,- мне всё же имеет смысл доложить о твоём подозрительном поведении.

– И отправить меня вместо учёбы на Хоккайдо лес валить? Или ты полагаешь, что мне лучше подойдут удушливые джунгли Индонезии?

– Куда тебя отправят - решать буду не я. И не мне решать, действительно ли ты шпион, или просто меня разыгрываешь.

– Если ты действительно захочешь мне помочь - тебе придётся много что решать самому,- заметил Юкио.

– Тогда ответь мне снова. Что тебе от меня нужно? Почему ты приходишь ко мне домой и делаешь так, чтобы родители нас не слышали.

– Ты сразу со мной подружился.

– У тебя было время, чтобы точно так же подружиться с кем угодно из моего класса!

– Раз так, то вот, смотри.

Юкио полез в карман и достал что-то металлическое. Сначала Кимитакэ подумал, что это какой-то диковинный металлический пенал для каллиграфических принадлежностей. Но потом разглядел, что на белой, как свежевыпавший снег, перчатке лежит императорская хризантема, затейливо отлитая из какого-то простого металла, больше всего похожего на сталь.

– И что это для меня значит?- спросил Кими.

– Я думал, ты спросишь, выдадут ли такую же и тебе?- хризантема снова скользнула в карман.

– Как видишь, не спросил.

– Я заметил, что ты занимаешься каллиграфией. Каллиграфией…- Юкио замотал белоснежной ладонью в воздухе, словно не мог ухватить нужное слово,- в самой древней её форме

– Я просто изучал вещи, как-то с этим связанные.

– Изучал достаточно, чтобы овладеть?

– Все чему-то учатся,- заметил Кимитакэ,- Хокусай покупал у голландцев европейские картины, чтобы постичь европейское искусство. А когда чёрные корабли возвращались назад, уже европейские художники скупали гравюры Хокусая, чтобы постичь его технику.

– Надо же, какой ты образованный. Про это рассказывают в школе?

– В нашей - нет. Искусство слишком сложно для государственного человека. Это из моих изысканий. А ещё я слышал, что Хокусай на старости лет мечтал научиться рисовать птиц так, чтобы они оживали и взлетали с листа. Не слышал, получилось ли у него, - но это была достойная задача для восьмидесятилетнего старца, ”одержимого живописью”.

– Красиво, но бессмысленно,- заметил Юкио,- Зачем государству птицы, которые оживают с бумаги? Птиц и так летает немало, не все их них съедобны и поэтому на них мало кто смотрит.

– Я тоже думал над этим. Думаю, всё дело в том, что Хокусай был великим человеком. Мы, люди простые, не способны понять великих. Мы можем только смотреть на них с почтением и восхищался.

– Однако я слышал, что в Токио появился один школьник, который решил возродить этот промысел,- продолжил Юкио, продолжая смотреть вбок,- И у этого школьника получилось то, что не вышло у Хокусая, хоть и лет ему совсем не много. Под его кистью оживают драконы и рвутся декорации, созданные самыми искусными мастерами иллюзий.

– Ты мог многое слышать, но обратился не по адресу,- Кимитакэ поморщился и принялся тереть глаза,- Я не знаю, зачем каллиграфия вашей Стальной Хризантеме, но современный мир прекрасно обходится без неё. Мои увлечение - устаревшее и бесполезное, оно не приносит ни денег, ни внимания женщин. Даже фехтовальщик, эксперт по кендо, принесёт стране больше пользы, особенно если окажется на фронте.

Музыка давила. А потом вдруг вступило сопрано и впилось прямо в сердце, словно хищная птица. И Кимитакэ ощутил, как по щеке сбегает тёплая слеза.

– Автор - худший судья своему творчеству,- отозвался Юкио.

Кимитакэ поднялся, с трудом управляясь с затёкшими ногами. Продолжала звучать чудовищная музыка Леверкюна, и ему хотелось, хоть он и был сейчас трезв, подражать маэстро Леви. Решительным шагом он приблизился к стене и указал на классическую гравюру XIX века - не конфискованную только потому, что оказалась ничего не стоящей копией.

Эту картину европейцы знают, как “Портрет актёра театра Кабуки”. Хотя её полное название - “Отани Онидзи III в роли Эдобэя”. В американском альбоме она называлась “Отани Онидзи III в роли слуги Эдобэя”, но это, конечно, потому что искусствоведы не смотрели саму пьесу: Эдобэй по сюжету никакой не слуга, а главарь шайки воров. Просто его амплуа - якко, какое обычно бывает у буйного слуги, который постоянно лезет в драку. Театр кабуки устроен так, что там возможны в принципе любые роли, - а вот амплуа ограничены.

Сейчас это мало кто знают, потому что классические пьесы смотрят редко.

А вот Кимитакэ смотрел. Бабушка заставила.

– Знаешь, чем знаменит автор этой картины?- спросил Кимитакэ.

– Чем-то, кроме картины?

– Именно так. Мы знаем его имя - он подписывался как Тосюсай Сяраку - и больше ничего! Два года он выпускал такие вот гравюры, и выпустил почти полторы сотни. А потом пропал так же неожиданно, как появился. Больше о нём ничего узнать не удалось. На гравюрах - актёры самых разных театров. Это только осложняет поиски, мы не можем привязаться ни к чему конкретному. А ещё в одной книжке о поэзии упомянуты два стихотворения поэта Сяраку - но точно известно, что это был другой Сяраку. И сохранилось несколько календарей, оформленных человеком по имени Сяракусай. Про этого даже не известно, тот этот Сяраку или нет.