Шрифт:
Кимитакэ почти рассмеялся.
– Послушай, ну это нелепо. Я плохо гожусь в солдаты и совсем не гожусь в боевые маги-каллиграфы. Я знаю и умею совсем немного. Да и это узнал только потому, что меня учил Старый Каллиграф.
– Видимо, непростой человек, этот Старый Каллиграф.
– Господин директор упоминал, что он сын портного. А его красивая печать - просто псевдоним.
– Ты даже не представляешь, как это сужает круг подозреваемых. Подумай сам: тебя учил человек, которого взяли преподавать каллиграфию в кружке самой престижной школы страны. Я даже больше скажу. С тех пор, как он пропал, замены ему не нашлось…
– Но кто-то же делает всю каллиграфию там, где она ещё нужна! Весь город в вывесках.
– А вот про боевое применение что-то не слышно…
– Я должен вас кое о чём предупредить,- перевёл дыхание Кимитакэ,- Мои знания очень, очень, невероятно ограничены. И они определённо подсказывают мне только одно: я не выдержу битвы с достаточно тренированным магом.
– Так тебе и не надо его побеждать,- ответил Юкио,- Тебе не придётся его побеждать. Тебе будет достаточно помочь нам его вычислить и найти. А подавление потенциальной угрозы - уже задача императорской армии и флота.
Пластинка закончилась. Игла соскользнула с чёрного диска и в раструбе зашипело, как если бы где-то в недрах патефона проснулась голодная кобра.
12. В чащах юга жил бы цитрус? Да, но фальшивый экземпляр!
Юкио поднялся и прошмыгнул к патефону, обдав лицо холодком. Вернул иглу на начало пластинки, а когда началась музыка, сначала прислушался, наклонив голову, а потом вдруг принялся дирижировать. Он размахивал руками так страстно, что, казалось, ломаная музыка из раструба и правда подчиняется движениям белоснежных перчаток.
Наконец, он успокоился. Пошёл обратно к прежнему месту. Только сейчас Кимитакэ заметил, что тот самый нелепый фонарь в форме Золотого Храма стоит на столе - и горит достаточно ровно.
Юкио бросил в рот сигарету, другой рукой схватил фонарь. Отработанным движением прикурил от Золотого Храма, а потом оттолкнул ногой раздвижные двери, что вели во мрак ночного сада.
Юкио поднял фонарь над головой и несколько раз закрыл и открыл его ладонью. Потом вернулся и сел, не переставая дымить сигаретой.
Кимитакэ впервые вспомнил, что он ещё не ужинал. Но не мог даже встать - музыка неумолимо давила на плечи, словно мешок, набитый камнями.
– Сейчас придёт ещё один человек,- сообщил Юкио.
– Он тоже будет меня проверить?
– Нет,- Юкио выпустил едкий дым,- Нужно поработать над её образованием.
В саду затрещали ветки и на пороге показалась подозрительная маленькая тень. Мгновение - и тень шагнула на свет, превратившись в девочку.
– Ёко-семпай???- только и смог выпалить Кимитакэ.
Ёко Атами бесшумно задвинула створки и комната снова стала походить на тесную коробку. Потом подошла ближе и подсела к столу, как раз напротив Юкио.
– Вот теперь все в сборе,- весела сообщила она.
– Она что, тоже состоит в Стальной Хризантеме?- осведомился Кимитакэ.
– Ты догадлив,- заметил Юкио.
– И какие же у неё сверхъестественные умения?
– Ты мог их не заметить, но не мог не испытать их на себе.
Кимитакэ покопался в памяти, но смог вспомнить только Леви. Человек взрослый и знающий - но его не пригласили. Видимо, его способности были недостаточны.
А может бы причина в том, что такие дела поручают только подросткам.
– Расскажи нам, что ты умеешь,- сказал Юкио.
– Немногое,- ответил Кимитакэ.
– Мы и хотим знать пределы твоего искусства.
– Мои способности невелики. А пределы искусства каллиграфии скрыты во мраки. Я и правда не знаю всех существ, которые я могу призывать. И тем более не знаю, приходят ли они из других мест, или рождаются прямо под кистью.
– А скажи, можно с помощью каллиграфии уничтожить, к примеру, штат Калифорния?
– Может быть и возможно,- ответил Кимитакэ,- но потребуется лист размером с половину Токио. А главное - зачем это нужно?
– Да так. пара идеек наметилась… Ты рассказывай, рассказывай, с самого начала.
– Мне придётся рисовать и показывать,- пояснил Кимитакэ и поднялся. Покопался в сундуках и достал стопку бумаги, уцелевшей от дедушки Садаторо. Когда в очередной раз описывали имущество, на неё никто не польстился - но сейчас, по военному времени, такая плотная бумага для записей государственной важности была настоящим богатством.