В субботу утром Кимитакэ проснулся и вдруг понял, что надо посмотреть в окно. Посмотрел - и уже увидел в саду знакомую шляпку Ёко-семпай.

Оказавшись в прихожей, девочка тут же оттащила к себе обеденный стол и начала на нём раскладывать шапочки, медицинские маски и прочую загадочную мелочь. Вид у неё при этом был такой, словно она была у себя дома.

– Это для той операции, которую мы задумали?- спросил Кимитакэ.

– Скажем так, может пригодиться. А ты что, боишься?

– Мучаюсь сомнениями.

– Сомневаешься, что мы записали правильный адрес?

– Сомневаюсь, что мы преследуем зло. Я вообще не знаю, кого мы преследуем.

– Чтобы узнать, нужно - преследовать. Иначе это так и останется тайной.

– Сатотакэ-кун - человек радикальный,- продолжал рассуждать Кимитакэ,- А ещё он признавался мне, что он не совсем человек. Знаем ли мы, чему он служит?

– Я думаю, это просто. Он, как ты сказал, человек радикальный. Слишком радикальный, чтобы служить злу. Портить жизнь соплеменникам - это совсем не интересно. Может быть, он злодей. Может быть, вообще чудовище в прекрасном человеческом облике. Но не из тех вредителей, которые мстят ближним за собственное ничтожество.

– А почему ты в этом участвуешь?

– Я люблю всё шумное. Где шум - там я!

Кимитакэ мог многое возразить - но ничего не мог сделать с её правотой. Ведь действительно, в повседневном зле нет кровавого великолепия войны. Оно незаметно и утомительно, как чесотка. Оно пьёт из тебя кровь, каплю за каплей. И поэтому вырвать корень даже одного-еиднственного из её ростков - такое огромное наслаждение…

Угроза войны - это совсем другое. К постоянной угрозы привыкаешь и смиряешься с ней, - точно так же, как когда-то в детстве ты смирился с тем, что рано или поздно умрёшь. А потом и у твоего игрушечного медведя не стало родителей не потому, что они живут в далёком лесу, а потому что они просто умерли. К идее смерти привыкаешь и не боишься её, потому что она неизбежна и в военное время, и в мирное. Возможно, даже в гибели есть своя польза. Сорок семь ронинов погибли, но месть их свершилась. Бомба невероятной мощности тоже может (наверное) погубить целую страну - но это может пойти на пользу форме земного шара.

Будет обидно, конечно, если разбомбят Киото - Кимитакэ бывал там со школьными экскурсиями и навсегда запомнил благородное спокойствие старинных домов. А ещё улицы, словно прочерченные по линейке, так, что куда не кинешь взгляд - видишь город насквозь…

– Всё-таки я хочу избежать ошибок,- сказал Кимитакэ.

– Ошибок не избежать,- заметила Ёко,- Хотя, как вариант, можно просто ничего не делать.

Смотреть на неё было тяжело. Становилось ясно, что она зашла сюда за ним - но может уйти и так. Просто столиком попользовалась.

Надо было что-то сказать, но слов не было. Надо было

Там сидел братик Тиюки. И читал Мопассана.

Кимитакэ посмотрел на него, собираясь с мыслями

– Нравится?- наконец спросил он.

– Я видел, что ты читаешь,- ответил Тиюки,- Пока нравится.

Чем был удивителен братик - он всегда отвечал правильно.

Кимитакэ подошёл к выходу в сад. Потом сел, а затем и лёг, так, чтобы смотреть на комнату вверх ногами.

– Мопассан - вкусный автор,- заявил Кимитакэ,- Но это блюдо быстро приедается.

– То есть он плохой писатель, который только кажется хорошим?

– Нет, он как и все мы - хороший, но с недостатками. Его первый роман, “Жизнь” - трогает по-настоящему. И даже не понимаешь, как это сделано - вроде и не происходит толком ничего, и эротизм мучительный, и закончилось всё плохо, но всё равно кажется, что лучшей книги не написать. Потом читаешь “Милый друг” - тоже всё очень хорошо и все описанные мерзости не заслоняют лоск и привлекательность Парижа. Мы очень осуждаем главного героя, - и очень хотели бы оказаться на его месте. На этой волне чувствуешь себя великим знатоком всего французского и берёшься за “Монт-Ориоль” - и чувствуешь что-то не то, как будто ты это где-то уже читал. Вроде и действие не в Париже, и персонажи другие - что за напасть? А если заглянуть в три остальные его романа, то там будет другое, но то же самое. С рассказами - та же история. По отдельности они сверкают и влекут, как сладости в тарталетках, но вот ты их ешь, ешь, ешь и начинаешь вдруг ощущать, как тягостно они приедаются. Все они разные и во всех одно и то же: гризетки, супружеские измены, падение чистой девушки. Иногда появляются грубые крестьяне или старухи - мёртвые или полумёртвые. И это уже не развлекает, а утомляет. Словно тот опять же французский художник, который день за днём рисовал один и тот же стог, мечтая схватить мимолётное впечатление от одного и того же. Я допускаю, что он достиг высочайшего мастерства, но как же утомительно было бы смотреть на картинную галерею из десятков картин с одним и тем же стогом, который нарисовали по-разному. Мысль крутится по одному и тому же тесному кругу: главное это красивые женщины, но и это не главное, потому что они стареют и рвут отношение. Сытая жизнь парижан, жадных до удовольствий - такая же пустая и тщетная, как жизнь туповатых крестьян где-то в холодной Нормандии. Достигнув благополучия, герои Мопассана не достигли счастья. А разве не за благополучие мы воюем? Не за поместья в Корее и производственные силы Китая, которых можно загнать на фабрики? Грустно даже подумать об этом, брат! Грустно даже подумать! Вот как оно выглядит - проклятие богов!

– Что?- встрепенулся братик.

– Сам не помню, откуда всё это узнал. Был в Индии такой мудрый монах, по имени Рюдзю. И он проповедовал учению Будды. В те времена, как и в наши, многие думали, что стремиться в Нирвану не обязательно и раз существуют блаженные миры, населённые богами, то достаточно просто переродиться в таком мире и вести дальше жизнь, полную удовольствий. Быть рождёнными из цветков лотоса, жить в чудесных дворцах, полных предметов, которые готовы исполнить все их желания и вести вечную войну с дэвами, которая уже тем удобна, что боги всегда в ней выигрывают. Но рано или поздно и богам приходит конец - потому что кальпа вообще конечна. Их тела покрываются язвами, их прекрасные одежды тлеют, их неприступные дворцы чернеют и разрушаются. Предсмертный ужас гордых богов, подобных парижанам из Мопассана, куда сильнее, чем у людей простых, которые измучены невзгодами этого мира.

– Страшная легенда.

– Страшный факт. Даже боги не могут удержаться в благополучии. Тем более люди. А значит, это не может быть целью. Не может! На это нельзя опираться, как нельзя жить в тех дворцах, что мерещатся нам в облаках. Нужно что-то другое!

Кимитакэ вскочил на ноги, его глаза полыхали. И выбежал прочь.

Ёко уже закончила сортировку и укладывала маски обратно в портфель.

– Я еду с тобой,- сказал он.

– Ехать-то каждый может,- нравоучительно заметила девочка,- А вот помогать?