— Для кхунов — это пустырь смыслов. Я понимаю ваш семейный концепт, но для меня он неестественный.

— А как же ваша Мать?

— Это другое. Про дар свободы, управление и наставничество. В рамках того концепта, что она привнесла, в свое время соответственно она была чем-то средним между единоличной правительницей, Королевой, и Первейшим по силе ума чатуром. Мы чтим ее как первую и как спасительницу. Очевидно она нас не рожала. Если в вашем смысле — она родитель нашей культуры.

Кассандра вскочила, сбрасывая с себя одеяло.

— Тогда! — крикнула, не стеснялась наготы. — Смотри и плач, Великий Киллигор!

Расставила руки широко, а затем провела по крепкому телу.

— Эта красота завтра же отправиться в степь и больше тебе не видать ее, не пробовать сладость ее неба, и Сар не улыбнется тебе, даже Алт плачет над тем, насколько ты невезучий амтан. Я еще лет десять буду хороша, сладкая как скальный виноград, грациозная как степная курсун.

Она рассмеялась и уселась мне на ноги.

Касс, и вправду, была хороша. Истина. Тело, выкованное волей Всетворца — произведение абсолютного искусства. Красота ее сравнима с красотой двухцветного меча. Острое, мощное, объединение света и тьмы.

Вспоминал: мелькали лица и тела — она как смесь всех женщин-кханников. Собрала в себе лучшие черты. Они не дотягивали до нее, и это странно, ведь она всего лишь человек.

Я положил руки на ее бедра, сделал над собой усилие — улыбнулся.

— Но это все завтра, верно? День еще не закончился.

— Не закончился, верно, Кили, — она наклонилась к моему лицу, провела пальцем по сшитой щеке.

Да, шрам там чудовищный — еще один в общую коллекцию.

Она продолжала:

— В следующий раз, когда встретимся, тебя будет еще меньше. А потом еще, и еще. Неизбежно — и Странник так говорил. Небо печалит твоё упрямство, но оно необходимо.

— Я дхал. Это и вправду неизбежно, — я хлопнул ее по заднице и утянул вниз. — Не трать моё время.

***

Спустившись со второго этажа ночью, я застал пьющего Востра за столом главного зала Иззы.

Яла сидела рядом с ним, массируя его плечо:

— Пьешь?

— Вот, друг Танцор, — устало протянул он. — переживаю.

— Гляжу сблизились? — кивнул на Ялу.

— Да, — он погладил ее ладонь. — Против?

Пожал плечами.

— Не мое дело, — безразличие в голосе.

— Трогает плечо, — он неуверенно улыбнулся. — Оно перестает болеть. Прости за сентиментальность.

Я подсел за стол и налил в стакан ска’ва.

— Старая рана?

— Вроде того, — замялся он.

— Как получил?

Он поморщился:

— От тебя такой вопрос звучит как ирония или издевка.

Состроил удивленное лицо:

— И почему? Я изображаю участие — говорят это полезно для командного духа.

— Кто такое говорит?

— Я.

Востр хмыкнул.

Я опять насел:

— Так что за травма? Не доверяешь?

— Да причем здесь… Ладно, когда был мелким, я ходил адептом Яма. Во время исполнения одного из ритуалов мне разворотило плечо пулей. Вся история. Скучно.

— Когда?

— Эхо, — он махнул рукой.

— Это сколько тебе было, ты же совсем молодой?

— Девять, друг Танцор.

— Рана на всю жизнь?

— Ага, — он провёл рукой по щетине. — Я тогда задумался: “Эй, Яма, ведь ты не прикрыл”. И не хотелось всю жизнь с ним связывать. В начале то выбора и не было: я ж сирота. Да и после раны понимания пришлось ждать. В четырнадцать ушел в пехоту, сбежал. Потом умом отошел, конечно, в легионе поумнел.

Я перевёл тему:

— Знаешь что-нибудь про Распорядителя?

— Старик без члена.

Эхо удивления хлестнуло:

— Откуда такие подробности?

— Я близко знаю его фаворитку, — Востр нахмурился. — Какая там сейчас: жопастая, чернявая?

— Чернявая, да.

— Вот, Никой ее зовут — она и говорила. Она не первая, только пока мы здесь находимся — третья. Остальные сгинули, и никто их не видел.

— А что легион-судья?

— Спрашивал всякое. Распорядитель говорит, по крайней мере, про прошлую — Майю, что она уехала к родным в Сант под Саргоном. Только нечего ей было делать там: она из-под Атада. Мы с ней раньше беседы всякие вели, разговорились. Я с шестьдесят третьего под Атадом служил. Ей приятно было слушать про родные места, друг Танцор.