«Похоже, это зеркало! — понял молодой барин. — Только какое-то странное! Слишком уж… настоящее! Всё так выпукло, осязаемо, будто и правда это я стою напротив!»

Антон Силуанович аккуратно, чтобы не задеть, обошёл зеркало — не так легко оказалось различить его границы. Вновь посмотрел на пол, словно боясь провалиться, или ожидая иного подвоха. А когда поднял глаза, отшатнулся в ужасе — на него смотрело обугленное, с потрескавшейся и лоснящейся бугристой кожей лицо. Борода и усы торчали подгорелыми клочками. Незнакомец таращился по сторонам, похоже, и сам не понимая, где находится:

— Что с вами? — Антон Силуанович протянул ладонь, чтобы дотронуться, но вместо шершавой палёной щеки ощутил холодок и гладкость. Провёл пальцем — раздался скрип, появился и тут же исчез длинный прозрачный след.

— Где все? Что с моей семьёй? Мы не уехали? Никто не видел мою…

Обожжённый человек не сразу различил молодого барина, и тоже порядком испугался. Младший Солнцев-Засекин всё же признал Дубровина — известного в городе купца-старовера:

— Всё пропало, всё! — возопил Авиналий Нилович. — Горе мне, охайнику и маловеру! Только теперь понимаю, с кем же я столкнулся, и кто предупреждал меня об опасности у моего порога! Да это же был… сам, сам! — и он раздул толстые рваные щёки, опустил палёные ресницы. — Послушай!

Похоже, тот не узнал молодого барина, да они и были едва знакомы. Но Дубровин спешил рассказать самое важное:

— Мой дом сгорел, но там должно было уцелеть послание самого Аввакума! Я по корысти, глупости и жадности своей не распорядился им правильно! Да и прочесть не смог, разобрать тайные знаки. И, только попав сюда, со дна пропасти и падения своего чудом сумел узреть истину! Ты слушай! Аввакум сообщает там, как простым смертным можно одолеть этого чёрного посланника! Умоляю, разыщи, найди! В моём доме! В моём сгоревшем доме! Я положил это послание в…

Купец не успел договорить — зеркало треснуло, и осыпалось блестящей изумрудной пыльцой.

«Что бы это значило? — подумал младший Солнцев-Засекин. — Почему он весь обожжён? Если я правильно понимаю эту жестокую Игру, то она даёт возможность говорить из мира мёртвых… Такое ощущение, что этот человек прорвался случайно, и ему попросту не дали сказать самое последнее и важное!»

— Ох уж мне это наследство Аввакума! — раздался хотя и опечаленный, но и с привычными надменно-издевательскими нотками голос Гвилума. Откуда тот говорил, вновь было не понять. — А ведь великий герцог имел благосклонность в своё время спуститься в темницу к этому неуёмному противленцу Аввакуму, сойти в заточение его, и давал руку, чтобы всё переменить, исправить. Но рука герцога осталась не просто пуста, Аввакум посмел плюнуть в неё! В руку, что тянулась к нему с добром и помощью! Впрочем, не о нём речь! Пусть теперь пребывает в тех чертогах, которые жаждал обрести всю жизнь.

Антон Силуанович читал книги по истории церковного раскола и хотя немного, но знал о протопопе Аввакуме, которого сожгли на костре за убеждения. Точнее, за то, что тот почитался в народе за безгрешного мученика и, нет-нет, а находил возможность даже из темницы передавать на волю свои записки-послания. Неужели мёртвый купец говорил сейчас об одной из них, и видимо, самой значимой, но до сей поры никому неизвестной?

«Есть завещание Аввакума, как победить сего тёмного посланника, и оно — в моём сгоревшем доме!» — вновь прозвучал голос, словно Авиналий Нилович из последних сил сумел прорваться к сознанию и донести эту фразу, прежде чем окончательно провалился, растаял в пучине мира, находящегося по другую сторону зеркал.

Не успел молодой барин осмотреться, как раздался новый — высокий, красивый, и до боли знакомый голос:

— Друг Антоний, ты ли это?

Так обратиться мог только он!

Он, главный зачинатель и вдохновитель их кружка вольнодумцев, красавец и романтик Саша Вигель! Рыжая девушка упоминала там, на городском вокзале, о нём. Даже показала их общее фото. Но, видимо, ошиблась, или не могла знать, когда говорила, что он жив.

— Ты? Ты! И тоже — из мира мёртвых?

— Друг Антоний, я умер сегодня ночью, вернее, с четверть часа назад, — и Саша Вигель предстал перед ним в отражении нового высокого зеркала. Блеснула золотая цепочка часов, синий ноготь надавил на кнопку, и откинулась крышка. Вигель посмотрел на циферблат, словно хотел удостовериться в точности, как давно его не стало. Пылинки по-прежнему кружили в свете косых лучей. — Да, я всё, отмучался… не успел ничего толком понять, осмотреться, как визири в тёмных колпаках сообщили мне, что, если поспешу, то успею сюда, увидеться и даже поговорить с тобой!

Саша Вигель в отражении был в изящном, подчёркивающем талию сюртуке — точно таком, как он всегда носил в Петербурге. Узкую длинную шею завершал галстук в крапинку с бусинкой-застёжкой. Щёлкнув крышкой и убрав часы, он протянул руку, чтобы пожать, и на истерзанном запястье висело тяжёлое железное кольцо, от которого тянулся и звенел обрывок цепи:

— Как видишь, не суждено нам с тобой отметить долгожданную встречу дружеским рукопожатием! Нет меня больше, сгинул на каторге. Пока ты почитывал книги и учил сельских ребят грамоте, я содрал руки, спину и душу на далёкой каменоломне, где царят холод и ветра!

— Саша, ты не можешь меня винить за то, что и как случилось со всеми нами… тогда! Я уцелел только по стечению обстоятельств. Рессора у…

— Да я понимаю, всё понимаю, — он помолчал, подняв глаза к свету, и стал на миг полупрозрачен. — Но удача улыбнулась почему-то лишь тебе одному!

— Лишь тебе одному! Лишь тебе! Одному! — раздался эхом сонм голосов. И, хотя звучали они одновременно и не в лад, но все вместе показались до боли знакомыми!

Мгновение — лучи высветили длинный ряд стоящих полукругом овальных зеркал. Из каждого внимательно, и, как показалось молодому барину, с усмешкой смотрели на него все сотоварищи из кружка вольнодумцев: