Зато если восточнее глянуть, что-то не то. Что, не понять. Но непривычно как-то. Двоечник ты, Димка!

Тут хозяин пришёл, Алексеев. Хмурый, злой, сам во всём чёрном, шейный платок тоже, волосы прилизаны — как с похорон явился.

В кресло упал, отдувается. Ему слуга рюмочку на подносе принёс, закуски всякие. Алексеев рюмку одним махом выпил, сразу вторую — без закуски. На слугу махнул, из кабинета выгнал.

— Что за день, что за день!..

Говорит, а сам галстук на шее дёргает. Размотал, отбросил, как змею ядовитую.

— Докладывай, — приказал. — Да поживее!

Вижу — зол как чёрт господин бизнесмен.

Рассказал я ему, как всё было. Про ящики пустые, про брезент зашитый, про мёртвого бухгалтера.

— Подозреваю, что в книге подчистки сделаны, — говорю.

Книгу показал бухгалтерскую, что с собой привёз.

Алексеев книгу взял, полистал.

— Откуда знаешь? Сказал кто?

— Никто не сказал, — отвечаю. — Просто знаю. У меня свои методы.

Не говорить же ему, что у меня кот волшебный. Зовут Талисман, внутри меня живёт, за печатью спрятанный. Когда надо, вылезает. И не видит его никто, кроме тех, кто может в магию. Если скажу кому, меня в дурку отвезут. Или на каторгу — чтоб неповадно было. К гадалке не ходи…

— Что подчистили? — бизнесмен книгу листает, медленно так. — Где? В какой строке?

— Не знаю. Подозреваю, могли подчистить день.

— День? Какой день?

— День, когда приезжали ваши наследники, — говорю, а сам смотрю на Алексеева. Ох, волнуется господин бизнесмен.

— Мне доложили, что динамит выдавали двадцатого числа, — Алексеев книжку в руке сжал, аж пальцы побелели. Точно волнуется. — Восемнадцатого поступила новая партия, до этого всё в порядке было. Двадцатого пропажу обнаружили.

— Сомневаюсь, — отвечаю. — Кто докладывал, управляющий?

— Да, — резко сказал бизнесмен. — Кто же ещё?

— А управляющий вам докладывает, куда ездит через день? Кто за него держит ключи от склада? Кто динамит выдаёт, пока управляющий с бабой кувыркается?

Алексеев и до этого бледный был. А после моих слов совсем на покойника стал похож.

— Подожди, офицер. Мне управляющий клялся, что пропажа после взрыва случилась. Я же тебя просто послал убедиться. Чтобы ты как сыскарь своим глазом посмотрел. Что вины нашей нет…

— Врёт. Динамит мог раньше пропасть.

Алексеев выпрямился, лицо застыло. Взял со стола колокольчик, позвонил. Приказал слуге:

— Ерошку, Федьку сюда. Управляющего Кузьму сюда. Как войдут — никого не впускать.

Слуга исполнять кинулся.

Вошли двое громил. Кто из них Ерошка, а кто Федька, не знаю. Но драться я бы ними не стал. Ни с Ерошкой, ни с Федькой.

Привели управляющего.

Управляющий хозяина увидел, в ноги кинулся.

— Евгений Харитонович, не погубите! Не со зла, по глупости!

И всё такое, жалостное.

Алексеев одним махом его успокоил. Только кашлянул, тот и замолчал сразу.

— Присядь-ка, Кузьма, — сказал Алексеев. Сам встал и давай по кабинету ходить.

Ходит, бородку теребит. Кузьма за ним глазами водит, а сам всё багровеет.

— Кто знает, что динамит раньше двадцатого выдавали? — хозяин спрашивает.

— Неправда это, не выдавали! — Кузьма хрипит фальцетом.

— Сам видел?

Управляющий затрясся, лицо платком утирает.

— Что молчишь? Не видел? — Алексеев над ним навис, глазами сверлит.

— Бес попутал, не было меня в тот день… У Настасьи гостил, до вечера. В ночь вернулся.

— Кто при ключах был?

— Семён, бухгалтер. Да он не мог! Человек верный. Если что — сказал бы.

Алексеев книгой ему в лицо тыкнул:

— А сказал тебе Семён, что подчистки делал?

— Сказал, что два ящика пустые пришли. Что песок в них да камни. Сказал, поправил запись. Чтоб подумали — динамит выдавали после вокзала… Что до того никто не входил, не смотрел…

— Мне донесли, что Лизонька приезжала, с кавалером.

— Да разве Лизонька опасна? — аж застонал управляющий. — Это же Лиза, Лизавета Ивановна, она вам заместо дочки! Да ещё Тосик с ней был, он же свой…

Алексеев зубы сжал, помолчал секунду. Бросил:

— Кто ещё знает?

— Мастер знает, что работами заведует… Да только он уже не скажет ничего. Помер мастер. Спьяну упал, да на камни. Голову разбил до смерти.

— Это же каторжный у вас разбился до смерти.

— Каторжный по-другому помер. Мы бумаги поменяли, для отчётности. Каторжный кому нужен? А тут мастер… Вот и сделали, взяли грех…