— Привет, — говорит он. — Я ждал тебя, но не слышал, как ты пришла. Тебя отец впустил?

— Да, — кивает Лео. В комнате парня она впервые (за исключением комнаты двоюродного брата, Томаса, но это точно не считается) и теперь озирается, пытаясь сообразить, куда встать, сесть, куда поставить рюкзак. Не легче ей и от мысли о том, что Нина была не только в этой комнате, но и, возможно, в постели Иста.

— Брось там где-нибудь. — Ист неопределенно машет рукой.

Из-за того, что окна выходят на деревья, растущие на заднем дворе, Лео кажется, будто она попала в дом на дереве. Она осторожно ставит рюкзак на пол возле кровати. Ист застилает кровать, отмечает она, и это наблюдение почему-то доставляет ей удовольствие. Она и сама не знает почему.

— Как продвигается? — спрашивает Лео, осторожно присаживаясь на краешек матраса.

— Жесть как тяжело, но я безумно рад снова видеть ее лицо. А у тебя?

— Так же. Никак не получается написать о ней так, чтобы она выглядела собой, понимаешь? — Лео обкусывает воспаленную кутикулу, игнорируя Нинин голос в голове, который осуждает ее отвратительную привычку грызть ногти. — Я очень стараюсь, но чего-то не хватает.

Стены в комнате Иста увешаны фотографиями в рамках. Все фото черно-белые и явно сделаны профессионалом.

— Это твоя мама снимала? — Лео встает, чтобы получше разглядеть одну из фотографий: Ист и его старший брат, засунув пальцы в рот, корчат смешные рожицы, лица счастливые и дурашливые — такими им уже не быть. В нижнем углу на каждом фото — подпись мелким шрифтом: Слоун Истон.

Ист кивает:

— Да, это всё ее работы. Стена вдохновения, так сказать. — Он откидывается на спинку кресла. — Прочтешь мне, что написала?

Лео несколько секунд молчит, после смущенно улыбается.

— Может, я лучше сброшу тебе на почту и ты сам прочтешь?

— Не-а, — расплывается в улыбке Ист. — Считай, это репетиция перед завтрашним выступлением.

Лео закатывает глаза — в основном потому, что Ист прав, — потом расчехляет ноутбук.

— Ладно, — соглашается она. — Но если написано паршиво, ты честно мне об этом скажешь.

— Не волнуйся, если написано паршиво, я честно тебе об этом скажу.

— Или если чересчур длинно.

— Понял.

— Или слишком коротко.

— Лео.

— Или если бы Нине это не понравилось.

— Думаешь, ты бы не поняла?

Ист прав.

Лео выпрямляет спину — отводит назад плечи, как всегда велит делать мама, — начинает говорить и произносит больше слов, чем за прошедшие тридцать три дня.

— Многие из вас знали мою сестру Нину. Наверное потому, что она всегда делала так, чтобы вы знали ее саму, знали, чем она занята, куда идет, что любит и чего не любит. Нина ничего не скрывала, не стеснялась быть собой. А больше всего я любила в моей сестре то, что рядом с ней ты ощущал, что тоже можешь быть самим собой. Нина, словно призма, пропускала через себя свет любого человека, показывала каждую грань твоего таланта, всё, что делало тебя особенным. Рядом с ней даже я, противная младшая сестра, чувствовала себя особенной.

Пожалуй, самый большой комплимент, который я могу ей сделать, вот какой: наш пес Денвер любил ее больше всех. Я любила ее больше всех. В ночь своей смерти она сказала мне, что этот год нам обязательно запомнится. Да, она сказала это с сарказмом, чтобы меня рассмешить, и все же не ошиблась. Только запомнится мне этот год не так, как я ожидала. Я думала, это будет последний год, когда мы с сестрой вместе ходим в школу, живем под одной крышей, и, видимо, я не была готова к тому, что это закончится. Я не знала, что лишусь всего этого вот так.

Нина погибла в страшной автокатастрофе, но я от всего сердца надеюсь, что мы запомним ее живой. В нашей семьей Нина была компасом, штурвалом, Полярной звездой. Она прокладывала курс, задавала направление, всегда двигалась вперед. Знаю, мы постараемся не сбиться с пути и в ее отсутствие, но берег, к которому мы причалим, уже не будет прежним. Больше ничего не будет как прежде, неизменно лишь одно: я люблю и всегда буду любить Нину.

Умолкнув, Лео замечает, что у нее трясутся руки, но гораздо сильнее ее пугает потрясенное выражение лица Иста.

— Что, все настолько плохо?

Ист часто-часто моргает, затем прокашливается.

— Нет. Нет, Лео, это прекрасно. Черт. — Он торопливо проводит рукавом по глазам и отворачивается к окну. Лео молчит, ожидая, когда он справится с нахлынувшими эмоциями, но от похвалы у нее горят щеки. — Сравнение с призмой — прямо в точку. Это буквально она, она самая. — Голос Иста звучит тверже. — Твою мать.

— Спасибо, — говорит Лео. Это не грубость, это комплимент. — Твоя очередь.