Он действительно был с Кэт? С моей Кэт?

Он ее любит? А она его? Они трахались? Он ее ублажает лучше, чем я?

Я снова сжимаю нож.

Остаток ужина превращается в ничто. Я чувствую, как тьма внутри меня хочет выплеснуться, и мне удается сдерживать ее. Знаю, что чужак поселился в моем организме, но пока держу себя в руках, пытаясь не заразиться. Я могу сдерживаться.

Кэт расстроена. Она встает из-за обеденного стола и выходит на холод, хватая с вешалки шаль, говоря, что собирается проверить свою лошадь.

— Я не понимаю, — говорит мне Сара с виноватой улыбкой. — Она хотела быть в кампусе. Уверена, что она одумается. У нее нет выбора.

Я извиняюсь и встаю. Пытаюсь улыбнуться, но, судя по выражению лиц моих родителей, я, наверное, выгляжу ухмыляющимся монстром. Не объясняю, что делаю или куда иду, но мне и не нужно.

Открываю дверь и направляюсь в конюшню.

Ночь холодная. Намерз иней, трава хрустит под моими ботинками. Кукурузное поле простирается от задней части дома до амбара, стебли высокие, но поникшие и истощенные, мерцающие под бледной луной. Я слышу, как Кэт в конюшне нежно воркует со своей лошадью, и иду к ней через пастбище.

Фонарь, висящий снаружи ларька, мигает при моем приближении. Теперь я заметил, что так происходит часто. Весь ужин пламя в подсвечниках в центре танцевало, еще и огонь в камине. Никто не заметил. Все заметили.

— Бром? — раздается голос Кэт, мягкий, как летний воздух. Но нет никаких перемен времени года — все вокруг нее холодное.

Я останавливаюсь и смотрю на нее. Ее лошадь, Подснежница, поднимает голову и фыркает, прижимая уши и взмахивая хвостом. Я смотрю в глаза серой кобылы и вижу в них свое отражение.

На мгновение кажется, что у меня нет головы.

Горячий пар вырывается из ноздрей лошади, и я протягиваю руку, нежно поглаживая ее бархатную морду. Чувствую, как она успокаивается, и мой взгляд переходит на Кэт.

Она стоит там, сжимая в руках шаль. Осторожно. Ее мягкие, полные губы плотно сжаты.

— Кэт, — говорю я. Но это все, что я могу сказать.

Мгновение она пристально смотрит на меня, а затем выражение ее лица смягчается, ее рука опускается на шею Подснежницы.

— Прости, — тихо говорит она. — Я не могла оставаться там ни минутой дольше. Знаю, что была груба.

— Ты не обязана извиняться передо мной, — говорю я. Хочу подойти к ней. Прикоснуться к ней. Поцеловать ее.

Трахнуть.

Осквернить.

Излить в нее свое семя.

Моргаю, чтобы заглушить голос.

— Я знаю, как странно все это для тебя.

— И для тебя, — говорит она и подходит ближе по опилкам. Она смотрит на меня снизу вверх, в ее красивых голубых глазах тоска, пульс заметно бьется в горле. — Они ведут себя так, будто это нормально. Будто они сильно хотят, чтобы все вернулось на круги своя. Будто последних четырех лет не было.

Я тянусь и беру ее за руку. Ее кожа холодная, но мягкая и нежная. Я обхватываю ее пальцами, чувствуя, какие у нее хрупкие кости. Как легко было бы раздавить ее.

Нужно защитить ее от всего этого.

Нужно защитить ее от меня.

— Думаю, ты права, что не хочешь быть со мной в кампусе, — говорю я ей.

Ее подбородок опускается.

— Нет. Все не так. Дело не в том, что я не хочу быть с тобой…

— Из-за него? — мой голос звучит раздраженно. Ну и плевать.

Ее глаза расширяются.

— Него? — повторяет она.

Ох, она знает, кого я имею в виду. Она притворяется.

— Профессор, — говорю я хладнокровно.

— Профессор Крейн? Нет. Это не имеет к нему никакого отношения. Я просто не понимаю, почему мама так резко изменила свое мнение.

— Возможно, она не хотела, чтобы ты была там одна, но теперь уверена, что я смогу защитить тебя.

Она мгновение изучает меня.

— Ты действительно в это веришь?

— Я бы хотел в это верить, — но не верю. Потому что не знаю, смогу ли защитить ее от самого себя. И ее мать никогда не заботилась о ее защите. Она отдала бы свою собственную дочь волкам, если бы это доставило им удовольствие. Кажется, она и сейчас так поступает.

Только я волк.

Кэт качает головой, покусывая нижнюю губу. Ее внимание переключается на Подснежницу, бледной рукой она гладит лошадь.

— Мама не хочет для меня лучшего. Теперь я это знаю. Я всегда это знала, но не хотела верить. Теперь знаю.

Я не могу удержаться и одариваю ее мимолетной улыбкой, мое сердце наполняется гордостью.

— Ты совсем взрослая, Кэт. Ты наконец-то видишь правду.

— Что ты имеешь в виду?

— Что твоя мать никогда не была на твоей стороне, — говорю я ей.