– Возможно, они считали так: фабрики встанут, рабочие не получат денег и возненавидят хозяев, – предположил Порох. – Пойдут все крушить…

– Хозяева тут при чем? – возразил Мармеладов. – Фабричный люд возненавидит бомбистов, которые лишили их куска хлеба.

– Да-с, не сходится.

Полковник пинками поднял бомбистов с пола и навис над ними, подобно грозовой туче.

– Отвечайте, как на духу: зачем взрывали эти две фабрики? Молчите, недотыки? – он обернулся к сыщику. – А подайте-ка мешок, Родион Романович. Нафаршируем их курдюки, мигом заговорят!

– Не н-надо! Я скажу, скажу, – зашмыгал носом молодой бандит, но усатый его перебил.

– Да что тут говорить? Взрывали из личной неприязни. Купцы Прохоровы, что «Трехгорную мануфактуру» построили – оне же из староверцев. А от раскольников разве чего хорошее бывает? А Гивартовский притащил на свой завод немца, чтобы пиво варил. Да есть ли кто хуже немца в целом свете? Еще заместо нашего пива их бурду употреблять? Это уж не дождетесь!

– Вот мы их и того, – малой хлопнул в ладоши, изображая взрыв.

Порох задумался.

– Это уже больше похоже на правду. Личная неприязнь… Хех! Так вы, получается, взрывали бомбы ради чистоты родного пива?

– Да, да, – заголосили арестованные.

– Как вам версия, г-н бывший студент?

– Чепуха на постном масле. Илья Петрович, откуда у этих нищебродов деньги на бомбу? Если бы эта банда хотела навредить немцам да раскольникам, то они бы и вредили по-нищебродски. Подожгли бы фабрику. Или ломом котел раскурочили. Зачем тратиться на фосфор и кислоту? А они ведь аптекарю платили исправно. Откуда же деньги?

– А и правда, откуда? – полковник сдавил горло усатого. – Отвечай, погань!

– Не ответит, – покачал головой Мармеладов. – Поскольку деньги давал человек, которого они боятся пуще вас. Тот, кому две успешных фабрики стали поперек горла, словно рыбья кость. Он приказал не просто крушить, а взрывать. При таком раскладе пострадавшие купцы и не подумают, что это затеял их конкурент. Спишут все на бомбистов и политику. Потратятся на новые станки, потом их снова взорвут, а те опять потратятся… В какой-то момент Прохоров с Гивартовским разорятся, а заказчику сойдет с рук его преступление.

– Хитро, – пробормотал Порох. – Но кому могли одним махом помешать и пивной завод, и ткацкая фабрика?

– А вот это хороший вопрос! – сыщик вскочил и прошелся по подвалу: три шага вперед и столько же обратно. – Есть у меня догадка. С недавних пор, знаете ли, пристрастился читать в газетах объявления о свадьбах. Помнится, купец Забелихин отдал свою дочь за наследника Грязиловской мануфактуры. Жених, говорят, остолоп редкостный, но родитель его держит в кулаке производство миткаля во всей губернии. А Забелихины имеют два пивоваренных завода под Москвой. Пиво, разумеется, дрянь. Потому немецкий мастер для них угроза серьезная. Опять же, прохоровский ситец все нахваливают, а грязиловскую дешевку покупать перестали. Если представить, что купцы сговорились совместными усилиями избавиться от конкуренции…

– Тогда все сходится, – кивнул полковник. – Так, бесенята?

– Мы не скажем, – набычился усатый. – Хоть режьте, хоть бейте, хоть в дальний едикуль [29] сошлите – не скажем.

– Оне наши семьи сгноят, – взмолился малой. – А так кормить обещались, если кого в тюрьму посадят.

– Заткнись, фетюк! Иначе догадаются!

– И так догадались…

– Толку-то с наших догадок, – вздохнул Порох. – Против купцов даже Охранное отделение бессильно. Против них нужны улики незыблемые. А тут что? Два мазурика. Предположим, они судье на Забелихина укажут и во всем сознаются, а купчина гордо скажет – навет это. Не виноватые мы. Честное купеческое слово! Возможно ли, что показания шихвостней [30] устоят супротив купеческого слова? Черта лысого! Слово для мануфактурщика самый крепкий щит.

– Но слово можно обратить и в копье разящее, – подбодрил следователя Мармеладов.

– Что-то я не понимаю…

– Мы напечатаем в «Ведомостях» фельетон. Сообщим про проделки банды с Трехгорки и в конце добавим, что редакции известны фамилии заказчиков и если они не прекратят, то вся Москва прочитает кто из купцов ведет конкуренцию нечестно. Они мигом все прекратят.

– Нельзя в газетах про бомбы, – отрезал Порох.

– Илья Петрович, с вашими полномочиями все можно. Разрешите цензуру разок потеснить.

– Не в цензуре дело. Мы запрещаем писать про бомбы, чтобы народ в панику не ударился. Знаете, что начнется, когда вы напечатаете в «Ведомостях» про бомбы?! Все страхи и кошмарные сны последних лет станут явью.

– Но ведь люди и так все видят, – возразил сыщик. – На Красной площади, в «Лоскутной», на пивоваренном заводе… Взрывы грохочут громко, рукавом не заглушишь. Свидетели расскажут соседям, те дальше понесут, так новости по Москве и расходятся.

– Бросьте, Родион Романович. Люди, что котята слепошарые. На Красной площади если и увидели, то ничего не поняли. Кто-то бегал в толпе, потом что-то громыхнуло. Пусть рассказывают. Большинство обывателей выслушает, да скажет: «Хорош заливать!» и пойдет дальше, не задумываясь. Про «Лоскутную» уже вовсю судачат, что там взорвался газ и лучше покупать свечи и керосинки. На фабриках взрывали ночью, да и слух дальше бараков с рабочими не пойдет… Но если напишет хоть одна большая газета – пропала империя. Взрывов будет в десять, двадцать, тридцать раз больше. Все бомбисты захотят, чтобы и про их подвиги сообщали в «Ведомостях» и «Известиях». А пока газеты нарочно не замечают взрывов и не пугают обывателя – никто бомбистов не боится, никто не слышит их требований, а следовательно, их террор бесполезен.