На втором курсе его выбрали старостой группы, а введение в специальность читал уже старший преподаватель его же кафедры. Тогда они и встретились впервые, во время модульного контроля в октябре. Он — и Иван Анатольевич. Назар распахнул дверь в какой-то кабинет, чтобы отдать преподу зачетки, собранные в группе. А там — Бродецкий. Поднял на него глаза и замер, растерянный, будто не знал, что ему делать дальше. Не знал и Назар. Стоял несколько секунд на пороге, пялясь в лицо этого человека, и открывал для себя тот факт, что Бродецкий — здесь. Слишком близко, чтобы оставаться равнодушным. Он постарел, похудел, осунулся — но был здесь. Жив и здоров, несмотря на то, что когда-то едва не был убит собственным сыном.

«А Кныш где?» — высохшими вмиг губами проговорил Назар, чувствуя, что ему срочно надо воды хлебнуть — в горле как в пустыне.

«Ушла на перемену», — отозвался Иван Анатольевич. Тоже будто бы потусторонне.

«Я оставлю ей зачетки».

«Оставляй, вот ее стол».

Назар прошел вглубь кабинета. Выгрузил на столешницу пачку синих книжиц. И очень быстро ушел, чувствуя, как пылает лицо. Несколько дней он пытался прийти в себя, чтобы понять, что ему теперь делать. Отчисляться? Глупо после всего. Переводиться? Смысла нет, привык. Да и кафедра одна из самых сильных в стране. Зимней сессии дождаться, а там как карта ляжет? Черт его знает. А если в следующем семестре Бродецкий будет читать какой-то предмет? Или в следующем году? А если ему «повезет» курсач у него защищать? Или еще лучше — дипломную работу? А если Бродецкий сам не рад его видеть и в таком же шоке, как Назар?

Беда в том, что отныне Иван Анатольевич, как нарочно, стал попадаться ему едва ли не на каждом шагу. На парковке возле универа, в коридорах, даже в буфете. Неделю Назар продолжал делать вид, что не знает его, а Бродецкий разглядывал издалека, будто сканируя, но близко не подходил. А через неделю в универе объявили конкурс на министерский грант в научно-исследовательской части, и вопрос решился сам собой. Назар влез в эту историю, потому что хватался в ту пору за все, что двигало бы вперед, и его очень быстро включили в этот процесс. Он был рассчитан до августа следующего года, а значит, пришлось остаться.

Причина, почему он так легко прошел, так никогда и не была озвучена. С совестью его примиряло то, что выкладывался он по полной, его хвалили и вряд ли кто-то был бы реально лучше него. Отца сторонился. Боялся, что однажды им придется остаться один на один. Но тот его не трогал и никакого интереса не проявлял, отчего Назар Шамрай постепенно успокаивался. Что-то тягучее, ноющее, неприятное, похожее на чувство вины шевелилось под солнечным сплетением, но он тогда не знал, что это тоже от недосказанности. Считал, что говорить им не о чем, чужие люди. На его руках все еще кровь, а Бродецкий — виноват в том, как поступил с Ляной. Разве можно после такого говорить?

Оказалось, что можно.

Это было зимой, перед самым Новым годом. Сдали модули, впереди сессия. Но сначала праздники. Аня ныла, чтобы он приехал к ним с Морисом. Назар отмахивался, утверждая, что ехать на пару дней смысла нет, а на каникулы постарается. Новый год, как и прошлый, он планировал встречать один.

До тех пор, пока к нему не подошел Бродецкий. Назар в тот день пил кофе у киоска возле университета. А потом услышал негромкий голос отца.

«Бурду здесь варят. Пойдем угощу нормальным, тут рядом».

И он сам не понял, почему пошел за ним. Позвали — потому пошел. Или позвали, потому что знали, что пойдет? Как привязанный.

Они проговорили тогда несколько часов. С Назаром никто и никогда столько не разговаривал, не считая Миланы. А Иван Анатольевич говорил. Рассказывал. Рассказывал о себе, о семье, о том, что у него, у Назара, есть две старшие сестры: Катерина и Дарина. О том, что его покойная супруга почти двадцать лет мучилась от редкого нейродегенеративного заболевания, постепенно превращаясь из здоровой умной молодой еще женщины, у которой столько должно быть впереди по законам жизни, в ребенка, не узнававшего своих близких, но нуждавшегося в них отчаянно. Места в обществе для них нет. Ухаживать за ними, кроме близких, некому. И ни спасти, ни бросить их — невозможно, даже если мир вокруг в руинах.

Тогда, посреди руин, Иван Анатольевич и встретил Ляну Шамрай, которая была почти вполовину моложе его, и в которую он влюбился, как сумасшедший. Ничего не планировал, ничего не обещал. Его отношения с женщинами в ту пору были исключительно потребительскими — супружество носило номинальный характер, но развестись не позволяла совесть. А Ляна — закономерно и вполне обоснованно хотела от него всего, что может дать любимый мужчина. Он думал, с ней будет как с другими, а в итоге влип в нее, погряз в ней, запутался и не мог выбраться. А она требовала от него ни много, ни мало — развестись с женой и жениться на ней. Имела право, ей было всего восемнадцать, и она мечтала о нем, будто бы он принц из ее сказки. Он же был развалюхой и циником одновременно. Порвать с Ляной мужества ему хватило, а забыть — нет.

Так и помнил — до самой старости. Чувства сидели в нем навсегда вбитыми колышками. Не влюблялся, а любил. Жену, потом Ляну, потом уже никого. И совесть его мучила страшно — Лянка родила в своей деревне, а он ни разу не видел собственного ребенка. И помогать она ему не позволяла, потому что с характером была и гордая очень. Жизнь у них обоих прошла кое-как, но его вины больше.

«А когда вы приезжали…» — начал было Назар и запнулся, не зная, как продолжить, потому что хотелось спросить обо всем сразу, а спрашивать было страшно.