«А когда я приезжал, я совершил очередную ошибку, — пожал плечами Бродецкий. — Думал, получу и Ляну, и тебя, и в жизни наладится, но она на дыбы стала, ты, понятное дело, за нее заступался. А у меня Катерина с ума сходила, когда узнала, что я надумал сделать. Ты на Катрусю не обижайся, что она тогда устроила… я когда в себя пришел, то объяснил ей все, почему нельзя тебя трогать, почему ты не виноват. Я бы не допустил, чтоб с тобой что-то случилось, Катя забрала свое заявление».

«Вас могло не стать… я ведь чуть…»

«Чуть — не считается, да? Забудь просто. Это самая мелочь и всего лишь последствие того, что я натворил. А ты пацаном был, Назар. Детей не судят, они лишь то, что лепят из них взрослые».

Назар сглотнул. Он вспомнил в тот день Милану. Она ведь тоже говорила ему, что он ребенок. И тоже считала, что его нельзя судить. Первая и единственная за всю жизнь. И еще она предлагала отыскать Бродецкого, чего бы ему никогда не простила мама. Господи, до чего же она была права! Ведь ему действительно стало легче. Хоть один камень с души.

В тот Новый год неожиданно для себя Назар оказался на даче Ивана Анатольевича. Отцом его называть он так и не научился, обращался на «вы» и по имени-отчеству, но они стали понемногу общаться, и тот даже ездил в Рудослав — посмотреть на внука. Несмотря на то, что Бродецкий имел двух старших дочек, Морис у него был первым. Тогда же Назар познакомился с сестрами. С Катей не сложилось, она его не принимала, она все еще не могла забыть ни измены отца, ни того, как Назар размозжил ему голову. На общих праздниках они пересекались редко. Она старалась не навещать Бродецкого, когда знала, что там будет сводный брат. А потом и вовсе уехала заграницу, и сразу же всем стало проще.

Взамен судьба подарила ему Дарину. Она оказалась своим парнем и с первого дня взяла его за руку, даже больше, чем их отец. Поначалу Назар еще дичился ее, остерегался, будто звереныш, а когда понял, что опасности нет, что зла она на него за прошлое не держит, хотя и знает о нем, то будто расслабился. Когда Дарина разводилась с первым мужем, который по пьяни избил ее, умницу, красавицу и доктора наук, так, что она не могла выйти лекции студентам читать, Назар несколько месяцев ее сторожил, чтобы тот урод не влез снова. А когда он полез — пересчитал ему ребра, чтоб неповадно было. Дарина же в свою очередь взяла над ним шефство, помогая перевоплощению из провинциального парня, не помышлявшего о светском обществе, в того, кем он был сегодня.

Они так много шагов сделали оба. А теперь делают шаги по лестнице аукционного дома Голденс и оказываются внутри галерейного пространства, где по стенам развешаны лоты, и он залипает на работах народных художников, в основном в жанре наивного искусства. Не то чтобы разбирался. Но все это — будто из детства, и здесь он чувствовал себя будто бы дома, в утраченном времени, когда к себе на колени его садила баба Мотря, он хватался руками за ее бусы-чешуйки, пытаясь стащить их с нее, а рядом что-то рассказывал дед Ян. Что-то про звезды, про богов и про Аврору.

В большом кругу, в котором его поставили возле себя Дарина и Влад, говорили совсем не о живописи. И не о том, что на вырученные деньги будет оказана помощь реабилитационному центру. Об этих очевидных вещах не говорил никто. Говорили об акциях, о процентах, о тенденциях. И о том, кто такой Назар Шамрай. Промышленники были заинтересованы. Вечер удался. Шампанское оказалось вкусным, музыка, исполнявшаяся музыкантами национального оркестра народных инструментов, — волшебной, а генеральный директор компании «Фебос» — перспективным и стоящим внимания.

После их пригласили в соседний зал, занять свои места. И они перешли к основной части мероприятия. Назар сидел слева от Дарины, разглядывал проспект, в котором описывались лоты. А потом его как будто ударили в грудь. Больно и жарко.

Он поднял глаза и увидел ее.

В этот самый момент распорядитель вечера пригласил ведущих мероприятия — популярного актера, который вывел на импровизированную сцену под руку не менее популярную модель. В общем, гордость нации. Актер, как и положено, мало отличался от прочих присутствующих в зале мужчин — одет был «дорого-богато» и улыбался во все свои тридцать два белоснежных зуба. Модель, в свою очередь, выглядела так, словно и сама была одним из лотов аукциона. Яркий макияж, собранные волосы, открывающие тонкую шею и обнаженные плечи, и высокий разрез на шелковом вечернем платье, в котором при каждом шаге притягивала взгляд матовая кожа бедра.

И Назар залип. Залип до того, что едва дышал, боясь спугнуть нахлынувшее на него горячее и острое чувство, которому не было названия. Или, может быть, он не знал его названия. Он дохрена всего знал, прочитал множество книг, учился каждый день, чтобы становиться лучше, чтобы хотя бы немного приблизиться к ней… и не знал, как называется то, что испытывал в тот миг.

Она заговорила, и он подобрался и чуть подался вперед, вслушиваясь в то, как звучит ее голос. Хрипловато, низко… он бы купил все что угодно, если бы таким голосом она начала уговаривать его сделать покупку. Но прямо сейчас она перешучивалась с соведущим, представляя первый лот, и Назар ошеломленно думал, как это? Как это так? Ни разу за четырнадцать лет и второй раз за два дня. Как это возможно? Разве так бывает?