— Попробуешь Стаху что-то сказать — удавлю, — мрачно сообщил он.

— Да Стаха-то самого давно пора удавить, — не менее мрачно ответил Костя. — Не боись, я ничего и никому. Контингента пришлого слишком много. Бесят — капец.

— Увольняйся. Хватит тут горбатиться. Я тебя всю жизнь знаю, чем ты тут занимаешься?

— Дерьмом в основном, Назар.

— Я в курсе. Мой номер у тебя есть. Решишься свалить от Стаха — звони. Что-нибудь придумаем.

И с этими словами Назар открыл дверцу машины и запрыгнул в салон. В гостиницу ехать, что ли? Все равно ведь уснуть не сможет. А если попробовать набрать Милану? Вдруг уже что-то известно?

«Идиот. Она и трубку не возьмет. И будет права».

Повернул ключ, заревел двигатель.

— Назар! — окликнул его Костик. Наз повернул голову и с недоумением пронаблюдал, как сторож дергает на себя дверцу заднего сидения и оказывается рядом. — Поехали, разговор есть!

— О чем?

— О том самом. Поехали.

Назар тронулся. Шины взвизгнули на асфальте. Пальцы вцепились в руль. Впереди была дорога до Рудослава. А за спиной Костя тихо проговорил:

— Помнишь, где Никоряков дом?

— Никоряков?

— Ага. Петра Панасовича.

— Его забудешь, — усмехнулся Наз. — Он тут каким боком?

— Вчера ночью Макс приезжал. Стах лично выскочил встречать.

Нервы, натянутые, как струны, дернулись.

— Нифига себе. Стах же их за людей не держал.

— Ну типа. Но Макс у него давно на побегушках. Сначала на расстоянии, а сейчас даже вон… во двор пускает. В общем, это под утро уже было, по темени. А ты же знаешь, Стах бессонницами не мучится. Так что дело в другом.

— И в чем же дело?

— В том, что он вчера Максу сказал дословно: вези в отцову хату и запри пока. Вот в чем дело.

— Блядь!

— Я на посту был, как обычно. А они особо не стеснялись.

— Да твою ж мать! — психанул Назар и долбанул со всей дури по рулю. Ладони ошпарило. Пальцы снова сомкнулись на коже руля. А он еще нес какой-то бред про полпроцента и Милане — о том, что для Стаха слишком, а что — нет. Ведь до последнего надеялся, что дядька ни при чем!

Даже только что, в гостиной, когда Стах говорил о Милане гадости, будто стремясь посильнее ее очернить, хотя за всю прошедшую жизнь — лишь раз, много лет назад, когда попросил помочь найти. И черта с два сегодня это обида за «любимого» племянника, которого обманули.

— Спокойно, Кречет. Голова тебе сейчас нужна холодная.

Холодная. Где ее взять, холодную?

Впрочем, пока ехали, пусть и недолго, с каждой преодоленной сотней метров, он все сильнее трезвел. Понимал, что приходит в себя. Что внутри — все укладывается в простую формулу понимания мира, в котором Шамрай — убийца, сделавший и из него преступника. А теперь похитивший чужого ребенка, тогда как свой — едва выжил. Есть люди, неспособные каяться. Стах — из них.

Матери — нет. Стах — мерзавец. Летнее цветенье — душит.

Ничего от прошлого не осталось. Только спасти бы мелкого. Или мелкую.

За окном была совсем чернота, когда они доехали до урочища, за которым начиналась очередная лесополоса. Там и стояла старая хата Петра Никоряка и его семейства. Отец его лесничим был, хату свою в гущине лесного массива отгрохал, от него она осталась, сам Петро Панасович, сколько ни зарабатывал, все спускал, а ведь на янтаре в свое время заработки у него были хорошие, но все как сквозь пальцы вода. Потому и жили они не в городе, а на отшибе, вдали от людей.

Сейчас от окна их лился неясный свет. Назар глубоко вдохнул. Быстро глянул на Костю и сказал:

— Если ты не хочешь мелькать, то в машине сиди.

— Да я уже влез по самое, — хмыкнул тот. — Мне девку жалко, а уж тебе-то, должно быть, подавно.

На это Назар не ответил. Вышел из авто и направился к воротам. Костя семенил рядом, сунув руки в карманы ветровки. Калитка, как водится, держалась на честном слове, с ней расправились быстро. Псина в будке лениво гавкнула. А вот в двери уже пришлось стучать.

Открыли им не сразу. Сначала за дверями было тихо. Потом послышалось какое-то шуршание, будто крыса в подполе скреблась, а уж после из-за по-прежнему закрытой двери раздался негромкий, хорохорящийся человеческий голос:

— И кого это лесовик принес на ночь глядя?

— Шамрай это. Открывайте.

Несколько мгновений на околице леса стояла тишина, слышно было только дыхание и стук сердца, отсчитывающий эти мгновения. Наконец, засов скрипнул, дверь отворилась и в проеме показалась Никорячиха, подслеповато щурящаяся на здоровенную фигуру Назара и еще одну, мужскую, маячившую в полумраке за его спиной.