Шрифт:
Рудослав.
Не может быть, чтобы ему так повезло! Просто невероятно, если ему настолько повезло!
Даня был в числе немногих жителей страны, кто в принципе знали о существовании Рудослава где-то на северо-западе, в лесах и янтарных копанках. Но и не знать о нем он не мог, проштудировал все, что нашел в интернете, когда они с мамой приехали из Ирландии. До этого он всего лишь слово слышал. Одно только слово, означавшее для него целый мир, который был ему недоступен.
В Рудославе живет отец.
Папа.
Папа — два слога, так легко слетающих с его губ. И так сложно укладывающихся в его душе.
Сильнее всего на свете Данька любил море. Но море — что оно такое? Можно и каждый месяц туда мотаться, не проблема.
Сильнее всего на свете Данька мечтал познакомиться с папой. Хоть когда-нибудь! Потому что не видел его ни единого разу.
Возможно, тот захотел бы общаться. Сейчас, когда он уже взрослый. Понятно ведь, что у него своя семья и, наверное, его жена не была бы в восторге, если бы у отца был еще один младенец, которым нужно заниматься. Но сейчас ведь им заниматься не нужно. Достаточно иногда видеться. Да хоть созваниваться изредка! Чтобы Данила тоже мог с гордостью говорить друзьям: «А вот мы с папой…»
??????????????????????????Мама никогда не говорила о нем ничего плохого, но у них вот так сложилось. Так бывает у взрослых людей, когда не судьба и сердцу не прикажешь. Папа выбрал женщину, которую любил, а мама просто не стала портить ему жизнь. И решила так, как решила. Уехала заграницу и там растила его, Даньку. Но ведь спустя столько лет можно же попробовать общаться, а? Спросить об этом у мамы он не осмеливался, как самостоятельно добраться до Рудослава — пока не придумал, и все откладывал. Ему было стыдно за то, что так хотелось. Будто бы таким образом он предавал их маленькую семью, хотя, наверное, мама и не возражала бы. Но все же… в глубине души, так, что и не догадается никто, ему было стыдно за то, что он так отчаянно хочет увидеть своего отца.
А теперь что же получается? Эти бандиты притащили его именно сюда? Именно сейчас?
Исходя из того, что рассказывала мама, Данила вовсе не сомневался в том, что папа знает о его существовании. Может быть, не в деталях, но наверняка знает. А значит, обязательно должен помочь! Надо только его найти или узнать, как связаться с ним. Никогда в жизни он не был так близко. Нельзя же не попытаться!
Даня зажмурился крепко-крепко. И почти не дышал, боясь пропустить малейший звук, раздающийся в доме.
Если только он правильно все расслышал. Если только…
Правильно или нет? А? Блин, ну пожалуйста, пусть будет правильно! Он больше в жизни не будет курить! И Наташку Гордиенко задирать больше не будет! Что там еще? Мать хотела, чтобы он математику подтянул? Фиг на него, будет подтягивать! Если только он правильно все расслышал!
— Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! — зашептал Данька, как вдруг…
— … Петро! Петро Панасович, га! Ты де? Паныч наш просит кофе. Жалко дитё. Сгоняй в Рудослав туда-обратно, чуешь! И конфет возьми, хороших, шоколадных!
8
К вечеру небо заволокло. Дождь пока не срывался, но духота стояла страшная. Едва вышел из салона, влага облепила лицо, руки, пронизала тонкую ткань рубашки, заставляя ее прилипнуть к телу. Пахло упоительно, одурманивающе. Степной травой, жасмином, фиалками и тонко-тонко, чуть слышно материными розами, которых почти уже тут не осталось — только возле их с нею дома немного. Светом все было залито — золотистым, жидким, потусторонним. Всего лишь солнце садилось. Всего лишь подворье, на котором вырос.
И которое видеть не мог. Почти ненавидел. За прошлое, за настоящее, за то, что, оказывается, все еще держит и не пускает.
Назар хватанул ртом воздух и двинулся к особняку, на ходу махнув Косте, выскочившему встречать.
— Зачастил, Кречет! — крикнул ему охранник, служивший тут уже полтора десятка лет. — Второй раз за лето.
— По делу, — мрачно брякнул Назар. — Дома?
— Та дома, дома. Сейчас скажу передать, что ты приехал.
— Не надо, сам найду.
И отчеканил уверенные шаги по ступенькам террасы.
— Назар! — услышал он за спиной.
— А?
— Что-то серьезное?
— Угу.
Слишком серьезное.
Слишком серьезное, чтобы не приехать сегодня же. Потому что не бросаются такими обвинениями просто так. Когда он видел Милану, и тогда, в молодости, и сейчас — он верил только ей. Безоговорочно. Когда вот так, глаза в глаза, когда не скрывая эмоций. Это он очень четко осознал, оказавшись в машине. Захлопнул дверцу, остался один на один с собой в замкнутом пространстве салона. И понял. Она имела основания, чтобы прийти к нему. Имела основания обвинять. У нее не истерика: Милана знает, о чем говорит. И знает — почему. Как бы он ни пытался убедить себя в том, что Стах не мог похитить чужого ребенка, сколько бы беды ни натворил в жизни, знал и другое: Стах на многое способен, чтобы пытаться снять с него вину. Господи, да не он ли семнадцатилетним парнем стоял у янтарной канавы, глядя, как закапывают людей, которых Шамрай-старший обвинил в гибели сына и жены?! Сам осудил, сам приговорил, слова сказать не дал. Он же своими глазами видел! И видел, что младшему из приговоренных лет было — не больше, чем Мите. Может, и меньше. И ведь сломался тогда на многие годы, потому что слишком страшно — воочию видеть чужую казнь. В тот день что-то умерло в нем навсегда и больше уже не ожило.