— Ну и шо тебе дома не сидится в такую пору? — спросила она незваного гостя.

— Я за ребенком приехал, Стах велел забрать, — уверенно и спокойно ответил ей Назар. Будто это не он пятнадцать минут назад огнем полыхал.

— А-а-а… — протянула женщина и вдруг изменила тональность звука. — А Петро Панасович ничего не казал мне за то.

— А сам Петро где?

— А то ты сам не знаешь, Назар Иванович, — хмыкнула хозяйка. — На канаве. Янтарь моет.

— Ясно. Ладно, дитё где? — спросил он и ни одна мышца на лице не дернулась.

— Ну то наверху, Назар Иванович. Не обижали его. Кормили, кофе привезли из города — он просил. Привычный, наверное, городской, — тарахтела Никорячиха, впуская Назара в дом. — Ты так Станиславу-то и перекажи: мальца Никоряки не обижали, все как он велел!

Он. Привычный. Городской. Мальчик. Значит, это, по крайней мере, мальчик.

— Он что? Еще и кофе заказывал? — почему-то усмехнулся Назар, шагая по дому следом за теткой.

— Та не, — открестилась она, тяжело топая по деревянной лестнице, ведущей на второй этаж, — спросил просто. А нам что? Не сложно, коли спросил.

— Сейчас спит?

— Ну откуда мне знать, — пожала плечами хозяйка. — Мужик мой уходил — глянул, велел осторожничать. Ну так я-то по хозяйству, да сверху тихо было. Може, и спит, сморило на ночь.

— Ясно, — они встали перед дверью, за спиной на лестнице замер напряженный Костя. Назар и бровью не вел. Был сконцентрирован только на том, чтобы поскорее и как можно безопаснее забрать ребенка. — Ну открывай. Мы его заберем да поедем.

Баба кивнула, вынула из передника ключ и пошебуршала им в замке.

— Та забирайте! Нам же спокойнее будет, — пробухтела она, распахивая скрипнувшую дверь.

Но Назар ее уже не слушал. Он стремительно влетел в темную комнату, в лицо ему ударило пахнувшим потоком воздуха. Сквозняк. Окно настежь, а в него — только молочно-сизое небо.

— Свет у вас где? — спросил он.

Кто-то щелкнул выключателем, тускло осветив помещение. Старый шкаф. Стул. Кровать. Застеленная, как учат, начиная с детсада.

— Что за дерьмо? — срывающимся голосом выпалил Шамрай. — Куда парня дели?

— Шо? — спросила Никорячиха, ошалело оглядываясь. — А где ж этот вертихвост, а? Тут был! Вот тебе крест, Назар Иванович — был!

— Да твою ж мать! — зарычал Назар и бросился к окну. Ну, конечно. Конечно. Вот же дерево, ветки почти до самой стены. Охрененно, бл*! — Кость, осмотри двор, Никорячиху не выпускать. Я пошел в лес.

— Как это не выпускать? За что же это?! Я же не сделала ничего, людоньки! — запричитала хозяйка дома, но никто внимания на нее уже не обращал.

— Думаешь, чухнул в чащу?

— Ну а куда? Тут больше некуда. Кругом этот чертов лес!

— Грунтовка еще.

— Чтоб на кого напороться? Вряд ли. Фонарь есть?

— А? — подала голос Никорячиха.

— Фонарь давай, говорю.

Тетка засуетилась.

Нашла, что просил. Выдала:

— Батарейки даже свежие.

Но он совсем не понимал, что она говорит. Выскочил в ночь, не оглядываясь. Снова пахнуло воздухом. На сей раз сырым, почти грибным. И ветер поднялся такой, что себя не слышно, где уж там кого другого. Жуткий ветер, толкавший в спину и, пусть на мгновение, но дающий ощущение полета. Хоть вспоминай историю Кречета, который мог в небо подняться, оттуда любого зайца увидать и броситься за ним с присады. Беда в том, что это уже давно не его история. Но, может, и он на что-то сгодится. Вариантов у него все равно нет никаких.

Назар стремглав обежал дом с другой стороны, подошел к дереву. Так и есть — трава примята, листья валяются. Несколько сучков. Зашибись, в общем. Забора с этой стороны дома не было не то что высокого — никакого. Так. Огорожено ветками. Перепрыгнул заяц. Назар, впрочем, перешагнул. И направился в гущину, в чащобу, туда, где лицо и руки царапали густые заросли и никак от них не увернуться, все равно дотянутся, подстрекаемые порывами ветра. А под ногами — земля мягкая, устланная сосновыми иглами и травой. Еще через несколько шагов деревья за его спиной сомкнулись, и он оказался отрезан от реального мира. Один на один с лесом. Один на один с ночью. И с инстинктами, которые жили в нем несмотря ни на что.

Назар не знал, сколько он шел вперед, освещая себе дорогу ярким фонарем и вглядываясь во что-то там вдалеке. Летом следы слишком неочевидны. Впрочем, обрывок ярко-оранжевого шнурка он нашел. Явно нового, ведь застрявший тут, среди кореньев давно — припылился бы, намок, потерял цвет. И шел дальше, вперед и вперед, иногда останавливаясь и выкрикивая Миланкину фамилию — должен же узнать:

— Брагинец! Брагинец! А-у-у!

Повторял, что ему нечего бояться. Повторял, что ничего не сделает. Повторял, что его послала за ним мама. Повторял во весь голос, не боясь сорвать его, потому что здесь, в этом черном, густом лесу, пропахшем хвоей, сыростью и песчаной землей, — испуганный ребенок, который пережил слишком много за последние сутки. И все казалось ему, что его голос перебивает этот чертов проклятый ветер, забивающий все на свете.