Потом была какая-то ерунда.

Заливал рану перекисью, забинтовывал, думал о том, что парня все-таки надо пойти отыскать и накормить, даже если он не хочет. Набрал его, трубка запела в палатке. Чертыхнулся. Двинулся к кемпингу, а когда оказался там, то никакого Дани среди мужиков не увидел. Как-то незаметно он за неделю сделался вполне «своим» в их компании, оказаться мог рядом с кем угодно, природная живость характера, активность и общительность сказывались, и его быстро признали. С кем угодно мог бы сейчас болтать, а не было. К горлу подкатила неуемная тревога. И поймав чуть ли не за шкирку первого попавшегося рабочего, Назар нервно спросил:

— Леш, тут Данила не пробегал?

— Да крутился рядом, недолго, потом к речке пошел. Вон туда.

— Давно?

— Порядком уже. А шо случилось-то?

— Дерьмо случилось! — выругался Назар и рванул к речушке.

Та была скорее шумной, чем крупной, журчала, переливаясь серебром и золотом между скалистых берегов, натыкалась на пороги и бежала себе дальше, равнодушная к человекам, которые ни себе, ни близким ладу дать не могут. Сейчас, утопая в золотистом октябрьском подлеске, она вилась змейкой и исчезала за излучиной, в изумрудной хвое ельника. Недолго думая, Шамрай помчался туда, раз за разом выкрикивая Данькино имя, но Даня не отзывался. А на него накатывало гребаное дежавю. Бурелом, капкан, истекающий кровью ребенок, который из последних сил назвал его папой, едва только разглядел в свете фонаря. Тогда он не знал его. Не любил. Не чувствовал. А сейчас в этом мальчике заключался весь итог прожитых лет, вся суть его мироздания. Небо, земля, тоска по Милане, тоска по себе, каким так и не стал, — все в этом ребенке. Если с ним что-то случится, если только с ним хоть что-то случится…

— Даня! Данила! — орал Назар, оказавшись в лесу. И понимал, что сейчас к нему присоединились мужики из бригады, почуявшие неладное, сообразившие, что нужна помощь. И они прочесывали весь ближайший участок метр за метром в поисках ребенка. Под ногами шелестели сухие листья, хрустели ветки, между еловыми лапами проглядывало солнце, казавшееся в этом лесу почти изумрудным. Назар седел каждую минуту, пока Даня не находился.

— Спасателей надо вызывать, с собаками, — рявкнул кто-то, понимая, что сами не справятся.

И Назар уже реально набирал 112, когда внезапно ветки прямо перед ними раздвинулись и среди зелени показалась насупленная подростковая мордашка. Несколько секунд они с Назаром смотрели друг другу прямо в глаза, а после Шамрай не выдержал. Сделал свой первый, главный шаг к сыну.

— Уши бы тебе надрать! — хохотнул Леха, но из-за гулко бьющегося во всем теле пульса, Назар этого и не услышал. Просто смотрел на своего ребенка и не знал, что сказать. Даня хмуро глянул на Лешку и огрызнулся:

— Чего орать? Я ж уже возвращался!

— Ладно, сам с отцом разбирайся, — гоготнул кто-то еще. А Назар устало выдохнул:

— Ты меня напугал.

— Если бы ты был с нами, то знал бы, что в лагерь, из которого меня похитили, я каждый год езжу. Это лагерь скаутов. Я знаю, как вести себя в лесу и в горах, — буркнул Даня и решительно прошагал мимо отца, безошибочно определив сторону, где была расположена база экспедиции. Несколько секунд Назар смотрел ему вслед, а потом медленно пошел за ним, не приближаясь и не отставая. Больше Даню старался не теребить понапрасну, потому что любые его слова выглядели бы оправданием, а оправдать то, что он сделал по отношению к ребенку, — нельзя. И понимал в то же время, что мальчику нужно пережить свое горе одному. Вот только детское горе страшнее любого взрослого.

Он следил за тем, чтобы Данька поел, потом наблюдал за ним с некоторым удовлетворением, когда он все же показался у бурильной установки ближе к середине дня, сегодня брали последние замеры. А потом не выдержал и приблизился, когда все были особенно заняты и, наверное, требовалось его присутствие среди рабочих. Вот только ему и самому требовалось… слова все же нашлись. Он обязан был их найти, потому что иначе — как дальше быть?

— Даня, — негромко позвал Назар сына.

Тот обернулся не сразу, но, в конце концов, посмотрел на отца и равнодушно проговорил:

— Что?

— Дань, если хочешь, то можешь со мной больше не говорить никогда, я тебя пойму. Только… знай, пожалуйста, что у меня на земле нет человека дороже, чем ты. Теперь нет. И когда ты рядом, то все обретает смысл. Все, что было, Дань.

Сын кивнул, задумался и негромко сказал:

— Отвези меня, пожалуйста, к маме.

— Сейчас?

— Я хочу домой.

Вот ты, Назар Шамрай, и получил то, чего заслуживаешь. Все равно однажды придется расплачиваться. И скажи спасибо, что тебя не спустили с крыльца мордой вниз. Назар мрачно усмехнулся и устало произнес, обрубая разом все, за что еще цеплялся:

— Хорошо, Дань. Иди собирайся.

После короткого скупого приветствия Данька промчался мимо них, будто за ним гнались черти и, шумно топая ногами, скрылся на втором этаже. Дверь хлопнула, и они с Миланой, в немом недоумении проводившей сына взглядом, остались одни посреди прихожей. Он все еще не выпускал сумку. Она — скрестила на груди руки. Закрывалась. Защищалась. Кажется, похудела, побледнела, стала какой-то прозрачной, будто существо бесплотное… Назар набрал побольше воздуха в легкие и на выдохе выдал: