— Пацифист нашёлся! — усмехнулся Полидеусес. — Прогрессивист! Допустим, ты прекрасный стратег. Ты мог сообщить Старшим нормальное предложение? Проект составить. На тему того, как всё улучшить.

— Не мог, — я пожал плечами. — Тизири считает меня идиотом, который совершенно не понимает в стратегии.

— Хорошо. Но подполье организовывать-то зачем? Думаешь, мы не заметили твои странные телодвижения в посёлке скра? Не поняли, что ты сознательно предотвратил нашествие термитов, о котором существовали междворцовые договорённсти? Ты врёшь!

— Не подполье, а освободительное движение! Кстати, напомните, в каком году сюда рутенийцы приземлились? В две тысяча сто… каком-то?

— В сто шестьдесят третьем, кажется, — включился в разговор Халиб. — Я ещё был молодой. Ну и что?

— То есть, Тимьяния существовала задолго до всей этой войны?

— Ну, была пара эпизодов, когда она разбивалась на две-три республики, Шабук от неё откололся. Потом был момент, когда была единая империя с Гранью, или вроде того, — Халиб почесал щетину. — Но — почти всегда собиралась потом. Не понимаю, к чему ты клонишь?

«Решил играть доброго полицейского», — подумалось мне.

— Война, если ты не знал, была нами сыграна именно для того, чтобы снова не возникло единого государства! — вставил Полидеусес.

— Пусть, я не об этом. То есть это одно из самых старых государств на планете, так? По крайней мере, самое старое государство человеческое?

— Не пытайся строить из себя умника. Это многонациональное государство. Мы — противники многонациональных государств, так как это слишком сложно в управлении. И, кажется, я это ясно уяснил.

Я продолжал гнуть свою линию. Никогда не думал, что во мне пробудится что-то патриотическое, но тут оно оказалось как нельзя кстати.

— Ты же знаешь, что случается с системой, когда на неё оказывается внешнее воздействие? Возникает внутреннее противодействие.

— Ты к чему?

— Ну, и вы серьёзно думаете, что искусственно развалив такую вполне устойчивую страну на части, государство с людьми-рутенийцами во главе на её территории не соберётся снова? Не возникнет какое-то народное ополчение, которое через год-другой столкнёт всю эту комендатуру?

— Мы всё просчитали, механизм подобных операций давно просчитан, юноша! Ха! Системному анализу решил меня учить. К тому же, линия разграничения зон Дворцов теперь проходит через всё государство. Как ты собираешься всё заблокировать?

— Взять и забрать половину у соседей ваших, нет?

— Забрать! Ты хотя бы понимаешь правила Игры, пацан? — буркнул Полидеусес. — Понимаешь, что мы — проигравшие? За самовольное нарушение правил Игры могут быть наложены санкции вплоть до лишения.

Тут уже я опешил.

— Как? Вы же сражались с Гранью? Вместе с Дворцом Теодоры!

— Мы играли друг с другом! Борьба с Гранью была лишь предлогом, — Полидеусес повернулся к своему отцу. — Мне кажется, он совсем идиот.

— А ты — маразматик старый, — вдруг оскалился я. — С синдромом конечной остановки!

Секундой позже я понял, что сказал это зря. Я увидел на голограмме, как он зашагал вперёд. В горле мигом пересохло, стало душно, и я внезапно понял, что кислорода в воздухе стало сильно меньше. Я встал, прокашлялся, держась за горло. Его голос раздался прямо по ту сторону щели в стене — стал виден смутный силуэт, загораживающий часть света.

— Говори, но не заговаривайся. Ты сейчас на глубине десяти километров в камере, глушащей Способность. Думаешь, я не смогу оставить тебя здесь на недельку? И сходить к дяде, найти парней из Комиссии на Гмон-ян и привести тебя по твою душу? Прямо сюда!

— Какой комиссии? — сквозь зубы огрызнулся я. — Комиссии по обороту таблеток от маразма? Которые у тебя кончились?

Становилось всё душнее и душнее, я дышал всё чаще, в глазах белело, но неожиданно в щели хлынул свежий воздух, и я услышал голос Халиба.

— Довольно. Он чист. Я просканировал его память.

— Он… не знает, — лицо Полидеусеса выглядело действительно растерянным. — Он правда не знает, что такое Комиссия. Он какой-то… идиот, что ли? Может, он рос без Дворца, этот, как их в древности называли — маугли?

— Оставь нас, — резко сказал Халиб. — Дальше я сам. Он не представляет угрозы. Уйди пожалуйста, сын.

— Хорошо, отец.

Спустя пару секунд гранитная многотонная крышка и такие же тяжёлые стены разъехались в сторону. Мы стояли в высоком гроте, на большом каменном утёсе. Сверху, над камерой, слепили в глаза прожекторы.