Шрифт:
Абдулбасит замахнулся валиком:
— Сдавайся. Я полицейский детектив.
— Правда?!
Он затрясся от неожиданно напавшего на него конвульсивного смеха. Абдулбасит закричал:
— Если ты будешь сопротивляться, я разобью тебе башку!
Махасин прошептала:
— Отпусти его…
Он скомандовал:
— Подойти к окну и зови на помощь!
Тут Самаха молниеносно схватил находившегося тут же ребёнка, поднял его одной рукой, а другую приложил к его горлу. Ребёнок принялся визжать.
— Берегитесь! Ни единого движения, ни звука! Иначе ребёнок погибнет, — сказал Самаха.
Махасин заорала:
— Оставь моего сына, преступник!
— Ни единого движения, ни звука! Не нападайте на раненую змею!
— Оставь ребёнка!
— С ним ничего не случится, пока ничего не случится со мной!
— Руммана, Курра и Вахид под опекой твоего дяди, — сказала Махасин.
Самаха кивнул:
— Это хорошо. Однако плохо придётся тому, кто захочет выдать меня палачу.
Махасин умоляла мужа:
— Отпусти его!
Тот пошёл на уступку и сказал:
— Он может убираться хоть в ад…
— Сначала положи валик…
Абдулбасит отшвырнул валик, а Махасин бросилась к Самахе и схватила ребёнка. Но Абдулбасит тут же подобрал валик и бросил его в Самаху; тот слегка задел его голову. Он не точно прицелился. Самаха в свою очередь также поднял валик и обрушил его на противника. И поразил его точным ударом, попав прямиком в шею. Он свалился наземь без сознания.
Подпрыгнув, Самаха выбежал из дома, преследуемый криками Махасин. Когда он выбежал на дорогу, несколько человек из тех, что обычно проводили время в кафе по ночам, направились в ту сторону, откуда исходили призывы на помощь. Изо всех сил, что имелись у него, он бросился к дороге, ведущей к Нилу… Вскоре вновь началось его изгнание. Он прыгнул в лодку и принялся грести, удаляясь от берега…
Когда он был примерно на середине реки, до него долетел звук знакомого голоса — голоса шейха переулка в Булаке. Тот кричал ему:
— Сдавайся, Самаха! Ты убил Хилми Абдулбасита, детектива полиции!
Взглянув на Самаху, Хидр Сулейман Ан-Наджи крикнул:
— Самаха, наконец-то!
Они горячо обнялись, и Хидр воскликнул:
— Хвала Аллаху, Господу миров! Позволь, я разбужу Ридвана!
Однако Самаха схватил его за руку и пробормотал:
— Где дети?
— Подожди до утра. Прежде всего тебе надо сбрить бороду…
Самаха настойчиво прошептал:
— Дети…
Он вошёл в соседнюю комнату и взглянул на лица, что блуждали по неизведанной долине сна. Полураскрытые рты, маски, освобождающиеся от движения времени, юношеские черты, выдающие пыл подростков. Поспевающие семена, в ядрах которых содержится будущее, богатое противоречиями. Страстная любовь потекла по излучинам этого горячего источника, так что все члены в теле его содрогнулись. Он застонал. Прижал рукой бороду и усы, чтобы высвободить губы. Хидр прошептал ему на ухо:
— Боюсь, ты можешь их испугать.
Однако Самаха легко и изящно поцеловал их в щёки, следя даже за малейшими, неясными их движениями, а затем тихо, осторожно и с сожалением отошёл.
— Тебе нужно поспать, — сказал ему Хидр.
Покачав головой, тот ответил:
— У меня нет времени для сна.
— Но ты очень устал, Самаха.
— У меня впереди бесконечная усталость.
Дядя принялся рассказывать ему о смерти Аль-Фулали два года назад, о сменившем его Аль-Фасхани, о смерти Даджлы и Хамуды, заключении в тюрьму Антара и Фарида. Однако Самаха слушал его без всякого интереса. Затем положил руку ему на плечо и сказал:
— Я всё ещё в бегах, дядя.
Хидр взволнованно спросил:
— Разве срок давности не истёк?
Вздохнув, Самаха ответил:
— Я был вынужден час назад убить одного подлеца!
Убегая во второй раз, он остановился на площади перед обителью дервишей. Наполнив ноздри ароматом родного переулка, он не почувствовал, однако, опьянения. Где же оно? Сколько же он мечтал о том, что будет стоять на этом месте — словно то была прелюдия к новой полосе света в жизни: проучить всех негодяев и воскресить дух прежней эпохи. Но эта ночь была для него лишь началом долгого пути по миру мучений и изгнанничества. Если ему и суждено сюда вернуться, то уже немощным стариком. Он подошёл к проходу. Голоса меж тем пели, славя величие ночи:
Дарде ма ра нист дарманоль гияс. Хеджейе ма ра нист пайаянель гияс.Часть 5. Зеница ока моего
От внезапного возвращения Самахи Бикра Ан-Наджи и такого же молниеносного его исчезновения члены семейства Ан-Наджи и харафиши испытали сильное потрясение. Возможно, сыновей его это затронуло наименьшим образом, ибо сами они спали в то время, как он явился и вновь ушёл. Вдобавок, их воспоминания о нём были уже довольно смутными, как и память о матери, оставшейся в Булаке. Историю о нём рассказывали вдоль и поперёк, от чего он превратился в некий миф, поучительную сказку.