Несмотря на то, что мы в Терезине все были в одной лодке, никакого равенства там не было. Нас разделяли язык, вера, воспитание и возраст. Высокопоставленные члены самоуправления получали больший паек и жили вместе со своими семьями в выделенных для них комнатах. Право на увеличенный паек имели и работающие на тяжелых работах и дети. Соответственно меньше еды получали старики, которые не могли работать. Если их не отправляли эшелонами на восток, они были обречены на попрошайничество, и без чужой поддержки медленно умирали от голода. Хорошая работа означала не только возможность увеличенного пайка, но и обеспечивала некоторую незаменимость. Тем, кто выполнял важную работу, скорее всего, не грозила отправка на восток.

Мне хватило пары месяцев, чтобы убедиться, что в гетто никто не может быть уверен в завтрашнем дне: даже члены так называемой Ghettowache, еврейской полиции, которых отличали от остальных фуражки с черным козырьком и белая повязка не рукаве (они обеспечивали порядок в гетто, а ночью разносили повестки), даже совет старейшин и даже сам председатель совета старейшин Якоб Эдельштейн и его семья.

Работа в швейном цехе не спасала меня от угрозы эшелонов. Для починки униформ не требуется какого-то специального мастерства, ведь обращаться с ниткой и иголкой умеет каждая женщина. В Терезин приезжали все новые и новые люди, так что часто по ночам в женских и мужских бараках зажигался свет, и на пороге появлялся мужчина из Ghettowache и раздавал повестки на эшелоны, которые должны были увезти их дальше на восток.

Сначала я безрассудно мечтала тоже получить такую полоску бумаги, чтобы воссоединиться со своей семьей, но Ярка сказала, что, хотя все поезда идут на восток, конечные пункты у них разные.

— Все равно тебе не найти там своих, — сказала она, подстригая мои длинные волосы, чтобы удобнее было вычесывать вшей. — Лучше уже оставаться здесь, где все знакомо, чем рваться в неизвестность.

Она помолчала немного, а потом добавила:

— Зачем члены самоуправления пытаются избавить свои семьи от отправки на восток, если жить там лучше?

Дружба с Яркой стала для меня очень важной. Женщины из нашего барака были дружелюбными, но большую часть свободного времени они старались посвящать своим родным. Навещали детей в детском блоке, стирали белье мужьям и добывали еду. На Ярку они смотрели свысока и за спиной у нее шушукались, что она девушка свободных нравов, но, когда им нужна была помощь, сами первыми бежали к ней. Ярка умела раздобыть еду, башмаки и лекарство, иногда ей даже удавалось вычеркнуть человека из списков на очередной эшелон. Женщины расплачивались с ней, чем могли, и только еще больше о ней сплетничали.

— Нужно заводить правильные знакомства, — отвечала Ярка, когда я ее спрашивала, как ей это удается. — Я же говорила, найди себе тут кого-нибудь.

Я бы и рада была «кого-нибудь» найти, как советовала Ярка, хотя бы для того, чтобы иметь родственную душу, но это было совсем не просто. Целыми днями я с другими женщинами корпела над починкой униформ, свободные минутки проводила в очередях за едой, а вечера — в бараке. К тому же я уже понимала, что Ярка имеет в виду кого-нибудь влиятельного, кто мог бы нас обезопасить.

В сентябре и октябре эшелоны из Терезина шли один за другим, но потом депортация людей на восток приостановилась. По скудной информации, которую приносили в гетто вновь прибывшие, можно было судить, что у немцев на восточном фронте не все так гладко, так что мы начали надеяться, что больше отправок не будет. Что немцы получат на орехи, война закончится и мы из этого проклятого Терезина все-таки однажды вернемся домой. Однако в январе стали ходить слухи, что на восток собираются отправить новые тысячи людей. Свет в нашем бараке снова зажигался по ночам, член еврейской полиции снова зачитывал список имен и в конце января прочел и мое.

— Видишь, я же тебе говорила, — заметила Ярка и сердито вырвала у меня из руки повестку. Она имела в виду, что я уже давно должна была найти себе защитника и такую работу, на которой меня не так просто было заменить. — Я попробую утром что-нибудь придумать.

На следующий день работник самоуправления вычеркнул мое имя из списка и заменил его другим. Я хотела как-то отблагодарить Ярку, но не знала как. Она была непривычно молчалива, и на слова благодарности только махнула рукой. Вернувшись с работы, она забралась на свои нары и повернулась лицом к стене.

Я думала, что она злится на меня. Видимо, вычеркнуть меня из списка ей стоило больше, чем она готова была дать. Я лежала на спине, пытаясь согреть окоченевшие ноги, пялилась в темноту и слушала, как Ярка беспокойно ворочается.

На другой день мы с Яркой не виделись, она ушла на ночную смену в больницу. Несмотря на то, что она не заканчивала никаких медицинских курсов, в Терезине она устроилась санитаркой.

— Курсы — это необязательно, по блату можно все, — смеялась она, когда я спросила, как она получила такое место. — Хочешь, я тебя тоже туда устрою, будем вместе работать?