Но я отказалась от ее предложения. Хотя благодаря уходу за пани Карасковой опыта сиделки у меня было побольше, чем у Ярки, но, с другой стороны, я слишком хорошо себе представляла, какое это ответственное занятие. В Терезине и без моего вмешательства бед хватало.

Вечером в нашем блоке царил переполох. Я забралась к Ярке на верхний ярус, села рядом с ней и с высоты наблюдала за женщинами, которые собирали последние вещи перед завтрашней отправкой на восток. На тот эшелон, которым изначально должна была отправиться и я.

— Как тебе удалось меня откосить? — спросила я.

— Это было легче, чем ты думаешь, — ответила она и потом добавила: — Вместо тебя едет пани Ганзелкова. Ее Милушка была в списке, и она сама попросила включить ее тоже, чтобы поехать вместе с ней.

Пани Ганзелкова спала в нашей камере у самой двери. Каждый вечер она возвращалась впритык к отбою, потому что навещала дочь в детском блоке. Я хорошо ее помнила. Однажды она опоздала, мужчина из еврейской полиции застукал ее на улице после восьми и отвел в отделение, где составили протокол и выписали штраф за нарушение порядка. Она пришла очень взволнованная и долго плакала. Боялась, как бы за такое прегрешение ее не отправили на ближайшем эшелоне. В тот раз все закончилось хорошо.

Я свесилась с койки, чтобы посмотреть, что она делает. Она стояла у своих нар и пыталась в две небольшие сумки упихать разрешенные тридцать килограммов.

— У этого подонка из учетного отдела все продумано, — вдруг сказала Ярка. — Он включает в список на эшелон детей и только и ждет, когда прибегут их матери и будут его умолять включить их тоже. Сначала он отказывается, а потом за взятку соглашается и записывает мать вместо того, кто уже заплатил ему раньше, чтобы его, наоборот, вычеркнули из списка. Он доит обе стороны. И все довольны. — Ярка покачала головой. — Скотина. Он же знает, что эти дети не вернутся.

— Этого никто не знает.

Она посмотрела на меня.

— Я знаю.

Я не стала ее спрашивать, почему она так уверена, ведь если она права, это означает то, что я пока только смутно подозревала. Что я своих родных больше никогда не увижу.

В тот миг я Ярку ненавидела.

Эшелон, из которого меня Ярка вытащила, оказался последним на долгое время. В течение всей весны и лета ни один поезд из гетто на восток не уходил, но об этой угрозе нам напомнил прицепной вагон из Богушовиц в Терезин, на котором привезли узников в июне сорок третьего.

Я жила в гетто уже почти год, и хоть и была тощей и изможденной, зато все еще живой и непосредственной угрозы жизни надо мной не висело. Я была молода, с работой, а значит и с правом на Essenkarte, которая мне обеспечивала три скудных порции еды в день, я научилась выживать в гетто, и у меня даже появился парень.

Лео работал на кухне и говорил, что высмотрел меня, когда я подходила с миской за едой. Он каждый раз поворачивался к выдаче, наливал мне щедрую порцию похлебки и перебрасывался со мной парой слов. Я радовалась большой порции, но одновременно мне было неприятно, что люди вокруг ворчат из-за моей полной миски. И замечания, которые Лео отпускал на мой счет, мне совсем не нравились: на мой вкус, они были грубоватыми, и я даже думала, не стоит ли обидеться. Но голод есть голод, поэтому я только улыбалась и уходила.

Правда, все равно как-то я не сдержалась и похвасталась Ярке. Мне льстило, что кто-то, пусть это всего лишь неотесанный повар в грязном халате, проявляет ко мне интерес.

— Уверена, он ко всем клеится.

— Тем более тебе стоит поторопиться, пока его другая не подцепит, — посоветовала мне Ярка и говорила вполне серьезно. Ведь у повара есть доступ к еде, а значит для Терезина это очень выгодная партия.

Но даже если бы захотела, я бы не смогла последовать ее совету, поскольку вскоре загремела в больницу. Усталость, которую я сваливала на постоянное недоедание и бесконечный рабочий день, переросла в не проходящую тошноту и боль в желудке. Вся кожа у меня зудела, но сыпь я тоже не считала симптомом болезни, поскольку блохи, вши и клопы жили с нами в казармах Терезина бок о бок. И вот через несколько дней начальница швейного цеха заметила мои пожелтевшие белки, она рассердилась, что я всех заражу, и отправила меня к доктору. А тот — уже прямиком в больницу. Лежать там было хорошо, с этим не поспоришь, но с лечением пребывание в инфекционном отделении имело мало общего.

Лекарства в гетто были в таком же дефиците, как и еда, аппетит у меня все равно пропал, так что я впервые за долгое время не мучилась голодом. К тому же у меня кровоточили десны, во рту образовались язвы и начали шататься зубы. Я лежала на больничной койке, дремала и просыпалась только во время обхода или визитов Ярки.

Хотя она и работала санитаркой, ей тоже было запрещен вход в инфекционное отделение, но Ярка не была бы Яркой, если бы не смогла пробраться. Она села ко мне на кровать и взяла меня за руку.

— Радуйся, что ты тут можешь спокойно валяться. Доктор сказал, из желтухи ты выкарабкаешься, но тебе не хватает витаминов, и это очень опасно. Повезло еще, что это обнаружилось вовремя, мы что-нибудь придумаем.

Хорошенькое везенье, ведь мне все еще было очень плохо, и я даже представления не имела, как в Терезине раздобыть фрукты или овощи. С начала войны я в глаза не видела никаких витаминов, кроме яблок от пана Урбанека.

— На, — Ярка вдруг сунула мне что-то в руку так, чтобы остальные пациенты не заметили. — Вот, тебе передает этот твой Лео.