— Ярка хорошая девушка. — Я делала вид, что расправляю полупустой тухлый матрас.

— Пф, — закончила разговор Рейсова.

Я свернулась калачиком на нарах спиной к миру и уставилась в стену.

— Она нам завидует, — сказала Ярка, когда я спросила ее, чем мы Рейсовой не угодили. Мы сидели на верхней койке и делили свежий огурец, тайком вынесенный с огорода в двойном дне хозяйственной сумки, которое мне Ярка помогла пришить. Сначала я очень боялась, но чешские надзиратели, которые за нами следили, обыскивали нас не очень тщательно, так что мне каждый день удавалось что-нибудь пронести. Я щедро делилась с Яркой и Лео, и, по мнению Ярки, в этом и заключалась главная причина, почему нас — а главное, ее — соседки не любили. Потому что Ярка умела о себе позаботиться.

— Если бы они были помоложе и кто-нибудь их хотел, сами бы давали направо и налево, — сказала она, но это было чересчур даже для меня. Давать? Так называется то, что я делаю с Лео? Я растерянно оглянулась, не слышит ли нас кто.

— Не делай такую мину. К тому же похоже, мы все равно отсюда скоро свалим.

Я испугалась.

— Думаешь, начнут опять отправлять на восток? — Тот еще повод для радости.

— Наоборот. — Она придвинулась ко мне поближе и понизила голос. — Сюда должны пригнать один эшелон. Говорят, там будут дети из Польши. Якуб говорил, что эти бараки, которые строят на окраине гетто, предназначены для них. Немцы хотят их обменять на золото или на каких-то пленных, не знаю точно. Главное, что они ищут для этих детей санитарок и воспитательниц. Только с одним условием: у них тут не должно быть родственников. А знаешь почему? Потому что они потом с детьми уедут в Швейцарию. Понимаешь? Не только от гетто подальше, но вообще от войны! Я сказала Якубу, чтобы он нас с тобой туда записал.

— Нет, — выпалила я. — Меня не надо, я не хочу.

— Ты с ума сошла? Такой шанс выбраться отсюда, а ты не хочешь? — Ярка смотрела на меня, как будто видела впервые.

Но я не могла уехать. Ведь это из-за меня мама оказалась где-то далеко на востоке, а Роза, если еще жива, прячется у чужих людей. Я пожертвовала ими из-за любовного помутнения, вызванного человеком, лицо которого я уже даже не могла толком вспомнить. Терезин был наказанием за мою глупость.

Не хотелось мне уезжать и из-за Лео. Хотя наши встречи бывали совсем короткими и на них мы большую часть времени занимались тем, что Ярка обозначила таким гнусным словом, я про себя звала это любовью, и мне это уже начинало нравиться. Иногда мы даже успевали поговорить. Он рассказывал о своей жизни до войны, о семье, о своем городе. Говорил, что после войны мы вместе переедем жить в Прагу, будем ходить в театры, кофейни, а по пятницам в кино. Хотя я понимала, что это всего лишь мечты, обещания Лео помогали мне выжить.

— Ты хочешь уехать от Якуба?

Ярка смотрела на меня с минуту, разглядывая так, будто мы не знакомы.

— Ты серьезно до сих пор ничего не поняла? Ты в тюрьме, и, если есть шанс отсюда выбраться, ты должна им воспользоваться. Не упустить случай.

В Яркином голосе появились упрямо-плаксивые нотки, и я уже не хотела ее слушать, я хотела, чтобы она всегда оставалась сильной Яркой, которая умеет найти выход из любой ситуации.

— Возможно, это только слухи, и никакого обмена не будет. Возможно, я отсюда не выберусь и буду до конца жизни утирать носы этим сопливцам, но что мне терять? — Она с вызовом посмотрела на меня, хотя я понимала, что она еле сдерживается, чтобы не заплакать. — Якуб бы сам отсюда свалил, если бы мог, все бы так сделали. — Она сжала мою руку. — Ты моя лучшая подруга. Я боюсь тебя потерять. Хочешь, останусь тут с тобой?

Я испугалась. Так я вмешаюсь в судьбу еще одного человека, я не могу брать на душу такой грех.

— Ты должна поехать. Лучше отправь мне из Швейцарии посылку. Адрес у тебя есть.

Ярка сунула в рот последний кусочек огурца.

— Я пошлю тебе новые ботинки. Твои старые совсем износились.

А потом добавила:

— Подумай еще об этом, ладно?

В ту ночь я не могла уснуть. Солома из полупустого вонючего матраса больно кололась, голодные паразиты кусались, а в голове роились отчаянные мысли. Я знала, что без Ярки мои дни в Терезине станут еще более одинокими, но все равно решила остаться.

В конце августа в Терезин действительно пригнали специальный эшелон из Польши. Пока эта бесконечная грустная процессия шла через гетто, нам запрещено было выходить на улицу и даже приближаться к окнам. И все равно вскоре весь Терезин знал, что в поезде не было ни одного взрослого, а только больше тысячи перепуганных, истощенных и оборванных школьников. Эсэсовцы прогнали их через дезинфекцию, а потом заселили в бараки на окраине гетто и объявили, что туда никому нельзя подходить. А кто попробует заговорить с детьми, будет расстрелян.

Такие строгие меры только распалили наше любопытство. Ведь поезд приехал с востока, видимо из тех же мест, куда отослали наших родных, друзей и знакомых. По гетто поползли самые разные слухи и домыслы.

Говорили, что это сироты из польских приютов. По другой версии, эсэсовцы расстреляли их семьи, но этому никто не хотел верить. Зачем такое безрассудство, думали мы. Пока от нас есть польза и мы можем работать, нам дадут жить.

Ярка собрала свой чемоданчик и переехала в барак к детям. Мы даже не попрощались, потому что нам и в голову не пришло, что мы больше не увидимся. Но детям и их воспитателям запретили покидать свое жилье. Лео рассказал, что детям дают увеличенные порции еды, чтобы они поправлялись. Судя по всему, эсэсовцы ждали, пока они станут выглядеть получше, чтоб передать их в Международный Красный Крест. Через полтора месяца дети, и правда, уехали, и Ярка вместе с ними. За все это время нам уже не довелось встретиться ни разу. Собственно, больше мы уже никогда не виделись. И напрасно я ждала посылки из Швейцарии.

Осенью работы на огороде и в полях закончились и меня перевели обратно на починку униформ. Доктор, выписывая меня из больницы, предупреждал, что скорее всего я никогда уже не буду совсем здоровой, но слабость, которую мне приходилось день ото дня преодолевать, была совсем выматывающей и к весне только усилилась. У меня не оставалось сил даже на редкие встречи с Лео. Вернувшись из мастерской, я валилась на койку, и, даже нацепив на себя все, что было, дрожала под одеялом от холода.

Я лежала на нарах, боролась с дурнотой и старалась, чтобы меня не вырвало. С одной стороны, я не хотела вытошнить хлеб, который ела на ужин, а с другой — боялась бродить в кромешной тьме, царившей в спальне и коридорах, поскольку уже вторую неделю мы были наказаны за чей-то проступок запретом включать свет. На этаже был только один туалет, и несмотря не все наши старания, содержать его в чистоте по ночам не удавалось. Вонь проникала в нашу камеру, даже в самые дальние уголки.