Я ждала, что будет дальше.

— В следующий раз будет лучше, — прошептал он, тяжело дыша, а я промолчала. О следующем разе я совсем не мечтала.

Лео помог мне встать и отряхнул юбку. Я подняла с земли свои хлопковые трусы, и когда он отвернулся, вытерла ими влагу, которая стекала у меня по бедрам.

— Поторопись, — подгонял он меня. — Скоро восемь.

Не знаю, как он это понял, потому что часы у нас у всех отобрали на шмоне, когда мы приехали в Терезин. Я боялась опоздать, так что тыльной стороной ладони вытерла слезы, сунула трусы в сумку и протиснулась за ним через низкую дверь хлева в летний вечер. Колени у меня все еще дрожали.

— Погоди, — остановил меня Лео в темной подворотне. Я думала, он хочет поцеловать меня на прощание, но он сунул мне в руку что-то мягкое, повернулся, бросил: «Пока, до воскресенья» — и убежал. Я посмотрела на два ломтика кнедлика в руке, открыла сумку и сунула их к трусам и двум раздавленным помидорам, которые украла на огороде для Лео и Ярки.

Деревянный стол, стул, крашеный белый буфет, диван с пестрыми вязаными подушками и герань на подоконнике приоткрытого окна — кухня Карасеков выглядела ровно так, как я ее помнила. Только кресло, в котором сидела больная хозяйка дома, куда-то исчезло.

Пан Урбанек ушел, чтобы закрыть лавку и вернуться к своей семье. Роза, Карел Карасек и я сели за обеденный стол. Роза тихонько плакала, ведь я только что убила в ней последнюю надежду, что еще кто-нибудь из наших близких вернется домой. Я уставилась на скатерть и пыталась понять, как я тут очутилась, а у Карела был такой вид, будто он только и мечтал встать и уйти.

Роза перестала меня выспрашивать. Видимо, поняла, что на все вопросы «почему?», «когда?» и «как?» я не отвечу. На некоторые вопросы я уже знала ответ, поскольку понимала, что стало с поездами, отправленными из Терезина, но даже если бы могла, я никогда бы не произнесла вслух эти слова.

Тишина в кухне затянулась и стала гнетущей. Комната вокруг меня начала расплываться как рисунок акварелью. Я устала, мне нужно было лечь с надеждой, что хотя бы во сне я буду той Ганой, которой была когда-то. Иногда мне это удавалось, и тем тяжелее было пробуждение. Я отодвинула стул, уперлась руками в стол и с трудом встала.

— Пойдем домой? — повернулась я к Розе.

Она удивленно посмотрела на меня.

— Ты не останешься тут со мной?

Что она имеет в виду? Зачем мне тут быть? И почему Роза хочет остаться?

— Здесь?

— Хотя бы на пару дней.

Мне показалось, что Карасек беспокойно заерзал, но ничего не сказал. Ничего удивительного. С какой стати к нему в дом поселится еще один чужой человек?

— Правда, ей лучше побыть тут? — обратилась к нему Роза.

— Ну да, — неуверенно сказал он.

— Я хочу домой, — сказала я и взглядом измерила расстояния от стола до двери. Башмаки мне давили на ноги, пол покачивался — пока несильно, как рябь на пруду. Самое время уходить.

— Подожди, не хочешь посмотреть на малышку? — Роза схватила меня за локоть и повела к приоткрытой двери гостиной. Ее прикосновение обожгло мне кожу, но неимоверным усилием воли я не стала отдергивать руку.

В гостиной, там, где когда-то был столик для цветов, стояла детская кроватка. Я попятилась.

— Это наша Мира. — Роза наклонилась над кроваткой.

Тут только я все поняла. Карасек и этот ребенок украли у меня Розу.

Я повернулась и побрела прочь.

Вместо матраса и одеяла, одного из тех, которые мы с мамой откопали, собираясь в Терезин, через несколько дней после возвращения из больницы я нашла на своих нарах только тухлый соломенный тюфяк. Было понятно, что украденное имущество уже не найти, я пошла просить нашу старшую по бараку, или Zimmeralteste, выдать мне новый матрас.

— Нужно самой следить за своими вещами, — отрезала она, но потом все-таки принесла хотя бы дырявое одеяло, чтобы мне было чем накрыться.

Я вернулась в барак.

Воровать казенное имущество в гетто не считалось зазорным, потому что каждый старался выжить, как мог. Это даже называли не красть, а раздобыть или нашманать, все так делали, если представлялся случай, и я тоже. Но обокрасть другого узника в Терезине считалось аморальным.

— Вы не знаете, пани Рейсова, кто мог взять мои вещи? — спросила я у соседки по нарам, но она только покачала головой и отодвинулась.

— Не бойтесь, я уже не заразная.

Я сказала это в шутку, но Рейсова скривила нос.

— Безнравственность, видимо, заразная штука. — Она покосилась на женщину на соседней койке. И, ободренная ее одобрительным взглядом, продолжала: — Для вашего же блага говорю, Гана, не стоит вам водить дружбу с этой Яркой. Знаете поговорку «С кем поведешься, от того и наберешься»?

Она повернулась ко мне спиной.

Я чувствовала, что краснею. Огляделась по сторонам. Уже полгода из гетто не отправляли эшелоны, так что население нашей камеры оставалось более или менее постоянным. С каждым днем женщины становились все более тощими, бледными и изможденными, но оставались в основном дружелюбными и готовыми прийти на помощь. Что же мы с Яркой им сделали? За что они нас так невзлюбили?