Вскоре после 2 июня многие видные жирондисты, в том числе Петион, Луве и Барбару, бежали из Парижа и прибыли в Кан, который стал одним из центров антиправительственного мятежа. Шарлотта усиленно посещала собрания заговорщиков. Они быстро разобрались, с кем имеют дело, и внушили ей, что главный враг - Марат. Именно он жаждал крови достойных людей. Именно он вел дело к анархии. Именно он повинен в смерти короля.

Жирондисты вложили нож в руки экзальтированной маньячки.

Оставалось выполнить их черный замысел.

Рано утром 9 июля 1793 года Шарлотта Корде навсегда покинула старый дом в Кане. Через два дня она была в столице. В субботу 13 июля, умело спрятав нож в складках платья, она наняла извозчика и крикнула:

– К гражданину Марату.

Шарлотта догадывалась, что весь Париж знает о месте жительства Друга народа. Действительно, возница доставил ее прямо на улицу Кордельеров, к дому No 30.

Дважды в течение дня она пыталась проникнуть в квартиру Марата. Но безуспешно. Марат был болен, и Симонна преданно охраняла его покой.

Болезнь Друга народа была продолжительной и тяжелой. Годы подполья наградили его жестокой экземой, уложившей трибуна в постель. Но он не желал прекращать работу. Чтобы облегчить страдания мужа, Симонна, по совету врачей, ежедневно готовила ему серные ванны, ослаблявшие нестерпимый зуд кожи. Марат приспособился работать, сидя в ванне: он прикреплял к ее краям доску, на которой писал, как на пюпитре. Так было и в этот роковой день, 13 июля.

Отчаявшись проникнуть к своей жертве, Шарлотта оставила записку. В ней были слова: "Я приехала из Кана. Мне нужно открыть вам важные тайны, которые спасут республику. Кроме того, я подвергаюсь гонениям за дело свободы, я несчастна; этого достаточно, чтобы я имела право на ваше покровительство".

Убийца знала, что сердце Марата открыто для всех обездоленных и угнетенных; на этом она и решила сыграть.

Действительно, когда Шарлотта явилась в третий раз, ее впустили. Симонна проводила ее в ванную комнату и притворила дверь, чтобы не мешать разговору.

Разговор был недолгим.

Шарлотта улучила момент, выхватила нож и нанесла Другу народа удар в самое сердце.

Он успел крикнуть:

– Ко мне, моя дорогая!..

Это были его последние слова.

Тело Марата выставили в церкви Кордельеров на помосте, украшенном трехцветной драпировкой. Голову увенчали лавровым венком. Тут же лежал клинок убийцы, темный от крови.

Смертное ложе Марата осыпали цветами. Жгли благовония. Секции одна за другой шли, чтобы проститься со своим вождем. Час убегал за часом, но людской поток не иссякал - казалось, ему не будет конца. Скорбь застилала все. Люди клялись отомстить. Клятвы давали на почерневшем ноже, как на Евангелии.

Художник Давид заканчивал набросок головы Марата. Этот эскиз лег в основу картины, выставленной для всенародного обозрения во дворе Лувра. "О, этого человека я писал сердцем!" - говорил Давид. Выполненная в светлых тонах, картина поражала античной суровостью и простотой. И люди шли снова, чтобы увидеть своего Друга. Он жив! Он будет жить вечно! Его убийцы просчитались. Марат так же бессмертен, как неистребима идея свободы.

Похороны Друга народа происходили ночью 16 июля.

На скорбной процессии присутствовал Конвент в полном составе. Факелы ярко пылали. Председатель Конвента произносил последнее слово у склепа в саду Кордельеров. Присутствующие с обнаженными головами внимали оратору.

Лицо Робеспьера при необычном освещении казалось восковым. Тело свела усталость: позади остался такой напряженный день! Он полузакрыл глаза. Мысли проносились с необычайной быстротой.

Итак, удар нанесен. Удар из-за угла, достойный Иуды. Неподкупный долго верил, что можно обойтись без пролития крови. И вот результат. Кровь все же пролилась, но чья?..

Председатель продолжал говорить. Максимилиан не слушал его. Он думал о недавнем прошлом. Сколько зла принесли жирондисты своей демагогией, как замедляли они победный ход революции! Вот яркое тому доказательство: едва отстранили их лидеров - и за полтора месяца якобинцы сумели сделать для народа больше, чем жирондисты и фельяны сделали за все годы своей бесполезной власти! Буквально в две недели был обсужден и утвержден текст новой конституции, вдохновленной учением великого Руссо и проникнутой искренним стремлением к широкой политической свободе. Одновременно принялись за коренной вопрос, от которого отмахивались все предшествующие партии и группировки: за вопрос аграрный. Уже на следующий день после падения Жиронды Конвент предписал разделить на мелкие доли все поместья эмигрантов. Образовавшиеся участки надлежало пустить в продажу на льготных условиях, с длительной рассрочкой. Через неделю был принят новый закон, передававший крестьянам общинные земли. Наконец, подготовили декрет о полной и окончательной отмене всех феодальных повинностей. Эти смелые акты должны были сплотить вокруг Горы широкие массы крестьян. Крестьянство становилось мощной опорой новой республики в борьбе с армиями иностранцев и внутренним врагом.

Да, все это были замечательные дела. И нельзя забывать, что происходили они под грохот сражений, в период трудностей поистине беспримерных. В то время как пять иностранных армий теснили обескровленные французские войска, англичане усиливали блокаду и высаживали десанты, а в шестидесяти департаментах разгорались организованные жирондистами контрреволюционные путчи. Огненное кольцо все туже сжимало молодую якобинскую республику...

Председатель закончил речь. Многие факелы догорели, их заменяли новыми. Высокие силуэты домов, чуть заметные сквозь деревья на фоне сине-черного неба, казались фантастическими. Раздался отдаленный раскат грома. Прощай, Друг народа, прощай, старый соратник! Дело, за которое ты погиб, продолжим мы; мы доведем его до полной победы...