На следующий день один из депутатов центра под аплодисменты значительной части Конвента восклицает:

– У Дантона революционная голова; только он сам может претворить в жизнь свой замысел; я предлагаю помимо его воли включить его в состав Комитета общественного спасения!

Силами "болота" предложение превращается в декрет.

Он выиграл схватку и может торжествовать.

Но торжествовать Дантону не пришлось.

Еще задолго до конца кампании он начал чувствовать, что сейчас все обернется иначе, чем раньше.

Другое время, другие люди, иные цели и средства.

То, что для него было лишь тактикой, для народа превращалось в стратегию. Разглагольствуя о терроре, о революционной армии, о нажиме на богачей, Дантон лишь занимался декламацией. Громкими речами он снова хотел привлечь к себе сердца простых людей, с тем чтобы, овладев их волей, остановить их намерения и закончить революцию так, как было выгодно ему и возглавляемой им группе. Но санкюлот заметно изменился за годы революции. Если раньше он был легковерен и с охотой помогал тем, кого считал своими "благодетелями" и "отцами", то теперь все явственнее начинал бороться за собственные цели. Простолюдин терял прежнее доверие к тем, кто обольщал его фразами. Он хотел не слов, а дел.

Но что же означали бы эти дела? К чему бы привели требования санкюлотов, претворись они в жизнь? Прежде всего к удару по новым собственникам, к ограничению богатств, к репрессиям против тех, кто хотел спокойно пользоваться всеми благами, принесенными буржуазной революцией. Иначе говоря, удар предназначался в первую очередь лично ему, Дантону. Об этом совершенно ясно сказал еще в июле Жак Ру. Об этом теперь все громче начинали говорить другие.

Далеко не случайно, что от него совсем отвернулись его старые боевые друзья - кордельеры. В Клубе кордельеров, где сейчас господствует Эбер, Дантона поносят последними словами. Да и якобинцы становятся подозрительными - все чаще интересуются его состоянием, источниками его богатств.

Ставка на комитет, превращенный в высший правительственный орган, в этих условиях казалась Дантону якорем спасения. Но чем внимательнее он смотрит вокруг, тем более приходит к выводу, что и эта победа обманчива. Не случайно в тот самый день, когда Конвент утвердил его избрание, в комитет вошли также два его смертельных врага - Колло д'Эрбуа и Билло-Варенн. Между тем последние дантонисты один за другим исключались из комитета. Барер совершенно переменил ориентацию и во всем подпевает Робеспьеру, а Робеспьер...

Нет, Жорж чувствует, что с Неподкупным ему не примириться и не совладать. Именно потому, что его соперник - Неподкупный. Теперь народ верит только неподкупным. Робеспьера, всегда демонстрирующего свои чистые руки, слушают охотнее, чем Дантона. Робеспьер кажется скромным, он не лезет вперед, он будто бы даже и не мечтает о власти: ведь 5 сентября он демонстративно покинул заседание Конвента, лишь только речь зашла о революционном правительстве! И тем не менее диктатором будет именно он, этот педант и тихоня, этот близорукий аскет, так внимательно приглядывающийся к каждому шагу революции...

Все эти мысли приводят Дантона в смятение. Он понимает, что ему не придется пожинать плоды своей победы. Два дня он молча обдумывает ситуацию, а затем, 8 сентября, категорически отказывается от работы в Комитете общественного спасения.

Конвент принимает его отставку.

Дантон болен. Он больше не ходит ни в Конвент, ни в клубы. Напряжение последних месяцев подорвало его могучие силы. Пусть не верят в его болезнь, что ему до этого? Он никого не хочет видеть, ни о чем не желает слышать, все ему противно.

Однако, хочет он или не хочет, известия его настигают. Причем известия, которые не могут улучшить ни состояния, ни настроения больного.

Его соратники терпят провалы и в правительственных комитетах, и в Конвенте, и у якобинцев. Дантону передали слова, сказанные лично о нем в Клубе кордельеров: "Этот человек убаюкивает нас фразами. Он бахвалится своим патриотизмом. Неужели он думает, что мы навсегда останемся глупцами?"

В конце сентября, вскоре после того, как Конвент издал декрет о привлечении к суду жирондистов, Дантона навестил один из его коллег. Он едва узнал трибуна: Дантон похудел, стал слезливым.

– Я не мог их спасти, - были его первые слова.
– Двадцать раз предлагал я им мир - они не пожелали меня слушать... Это они толкнули нас в объятия санкюлотов, которые сожрали их, сожрут нас, сожрут самих себя...

Он бежит из Парижа. Со своей молодой супругой он едет в Шуази, где арендует целый замок, затем в Севр, где у него поместье. Но новости настигают и в Севре, а новости-то хуже и хуже...

Новый закон о "подозрительных" Наполняет тюрьмы сотнями жертв. Среди них кое-кто из знакомых Дантона. Самое обидное, что Робеспьер со своими соратниками, раньше презрительно кривившиеся при слове "диктатура", сейчас, используя его, Жоржа, идею, превращают свой комитет в единоличный орган власти. И вот что сказал недавно Сен-Жюст, если верить газетам: "Нельзя дольше щадить врагов нового строя: свобода должна победить какою угодно ценой. Нужно наказывать не только предателей, но и равнодушных; надо наказывать всякого, кто безразличен к республике и ничего не делает для нее..."