На обратном пути Мурена задумался: а что сказал бы Леон, узнай, что он скрыл? Ответ пришел сразу: ничего. Леон бы понял все и не стал бы задавать лишних вопросов. Потому что хоть и на десятую часть, но доверял ему.

Как и ожидалось, Иво за столом обсудили до исподнего, начиная от его прапрапрадеда, который был известным повесой, маменьки «интересного» поведения и прочих родичей. Мурена как обычно жевал молча, улыбался на все вопросы и всячески поддерживал сложившееся мнение о себе как о загадочном, обеспеченном холостяке, который приехал в глушь по совету друга за целомудренной благовоспитанной невестой.

— Когда домой? — передавая ему салфетки, спросил Леон.

Мурена, глядя в его добрые, как у вселюбящего отца большого семейства, глаза, ответил:

— Скоро. Обождите. Никто еще кулюбисов не сосал.

Леон вздохнул:

— Кто их вообще придумал, эти кулюбисы.

Мурена пихнул его под столом коленом.

— Соскучились по лошадям, Ваше Превосходительство?

Леон непонимающе заморгал, а потом, когда дошло, подавил улыбку:

— Да, так люблю их, что и ночевал бы на конюшне.

Скосив глаза на сидящего напротив чуть правее Альбертино, наблюдающего за ними с самым возможно кислым выражением, Мурена хмыкнул.

Вечером Леон, обцелованный всеми дамами и поздравленный с предстоящей свадьбой, запрыгнул в экипаж, будто спасаясь от пожара.

— Наконец это закончилось! — воскликнул он, задергивая шторку на двери. — Как тут все неприспособлено! А если зима — так и ехать нараспашку?

— Это летний экипаж, — отозвался Мурена. — Зимний — глухой, без окон. Расскажи мне про слона, который с носочленом, хочу послушать про него и про то, что еще было интересного в вашем мире.

— Может, лучше ты расскажешь про зверей, которые жили на твоих болотах?

Первым почему-то вспомнился леймис, похожая на огромную сороконожку тварь, нападающая из засады на все, что могло шевелиться, причем в засаде она могла сидеть месяцами, ведь гости на болота забредали не часто. Или вспомнить того же «пушистика» — оснащенного ядовитыми иглами многоголового и многоногого ходячего источника неприятностей. Сам по себе «пушистик» опасен не был, поедая падаль и лягушек, однако напороться на его иглы, значило найти свою мучительную смерть, от которой даже у некромагов противоядия не имелось. Вообще все, что ходило, ползало и плавало в болотах, в подавляющем большинстве обзаводилось от рождения несколькими головами и запасными парами ног, так как конечность или голову могли откусить в самый неприятный момент, например, тот же леймис, злой и голодный.

— Давай ты все же, — усмехнулся Мурена. — Ну что может быть интересного на болотах?

Леон, нащупав рядом с бедром его руку, подумал и заговорил:

— Есть в моем мире такая большая штука, похожая на лошадь, только с полосами, и еще есть с пятнами и с такой длинной шеей…

В детстве у Весты была подружка, дочка ее няньки, Хлоя, с которой они шили вместе платья куклам и играли в детской. На дружбу эту отец смотрел сквозь пальцы, хотя и говорили ему, что приплод челяди может испортить благородное дитя. Самая первая и большая дружба продлилась недолго и закончилась банально, стоило Весте подарить Хлое своего любимого игрушечного кролика, набитого цветными шелковыми лоскутами и войлоком. Такого красивого кролика с перламутровыми глазками не было ни у кого, но дарить его было совсем не жалко, однако мать Хлои в тот же вечер выпорола чадо розгами так, что она не могла сидеть еще несколько дней, выбивая всякое желание «воровать у господ». С того дня Хлоя с Вестой не обменялись ни словом.

С тех пор друзей у Весты не было, только льстивые подружки-ровесницы, боящиеся в ее присутствии сказать лишнего или неугодного.

Потому Веста удивилась, когда Нико ей сказал:

— Вы очень красивая. Но будто неживая.

Они сидели у ручья. Веста бросала в него камешки, Нико сопел в такт плюханью.

— Это еще почему? — спросила Веста.

— Вы даже улыбаетесь уголками губ вниз. Точно не уверены, стоит это делать или нет.

Для Весты, измученной сидением в комнате, чесоткой и невниманием будущего супруга, который укатил к соседу на праздник, это стало последней каплей.

— Да как ты… Как ты! Смеешь! Как ты… — задохнулась от возмущения она и разревелась, пугая сов в дуплах.

Нико, поначалу растерявшийся, смотрел, как она вытирает слезы концом богато расшитой шали. Он бы и дальше на это смотрел, как истукан, если бы под носом у Весты не надулся сопливый пузырь — прямо как у Йоло, когда тот ревел в детстве, и этого его сердце не выдержало. Сграбастав пискнувшую Весту в медвежьи объятия, он гладил ее по голове и бормотал слова утешения. Удивительно, но это помогло. Вскоре успокоившаяся Веста шмыгнула носом и нехотя отстранилась.

— Заразишься, — сказала она.

— Что вы! После того, что мы пережили, это так — собачья хворь. То есть я не имел в виду, что вы собака…

Веста разразилась хохотом — близким к истерике, но от этого ей стало легче. Домой они вернулись если не друзьями, то товарищами точно, и Веста даже хлопнула его по плечу, прощаясь у входа. Йоло, подметавший двор, замер с метлой в руках и сдвинул белесые брови.

— Она хорошая, — виновато произнес Нико.

Йоло, смотревший исподлобья, тряхнул челкой и вернулся к своему занятию.