– Ну разве что… - пристав бросает на меня масляный взгляд, - а где у вас тут гостиная?

– Пройдемте, я покажу, - пропускаю мужчину вперед, наивно полагая, что мы сейчас обо всем договоримся. Да уж, Ольга Петровна, давно ты была молодой и красивой, забыла, что можешь внушать не только почтение.

– Вот сюда, - указываю рукой, в какую комнату заходить, искренне надеясь, что там не такой же бардак, как в других комнатах.

Увы, тут еще хуже. Мы заходим, и первое, что бросается в глаза – это горы пыли. На полу, на мебели, на рояле. Просто царство пыли!

– Прошу прощения, - смахиваю серые клубки с одного из стульев и подаю приставу.

– Не нужно суетиться, дорогуша, - говорит он, шагнув ближе ко мне.

Меня настораживает это его «дорогуша». С чего бы такая фамильярность? Но решаю пока не обращать внимания, я ведь его пригласила, чтобы выпросить отсрочку, не стоит начинать с поучений, если хочу чего-то добиться от этого напыщенного индюка.

– Господин… - хоть убей, не могу вспомнить его фамилию.

– Рюм, - подсказывает мужчина, приблизившись ко мне еще на шаг и теперь находясь уж очень рядом со мной.

– Да, господин Рюм, я вас очень прошу, проявите милость, это ведь совсем не трудно для такого важного и добросердечного чиновника, как вы. Мы, конечно, уедем, но подарите нам возможность переночевать последний раз под крышей родного дома и достойно собраться. Умоляю.

– Да, это не трудно для такого важного, уполномоченного самим императором чиновника, тут вы правы, - самодовольно говорит пристав. – Я могу сделать так, чтобы вас выселили только завтра, подарить, как вы говорите, вам последнюю ночь в этом доме. Но у всего ведь есть цена, не так ли дорогуша? Что вы готовы мне подарить в ответ?

Я даже опешила на секундочку. Это он сейчас предлагает дать ему взятку? Но у меня же ничего нет. Кроме тех безделушек. Может их предложить? Но как мы тогда будем существовать с детьми, если я все ему отдам? Отдам часть. Он явно не богат, возможно, довольствуется и тем, что предложу.

– Я очень ценю ваше хорошее отношение, потому подарю самое дорогое, что у меня есть – нашу родовую тиару, переходившую от матери к дочери многие поколения, - вдохновенно расписываю украшение, в надежде, что этого будет достаточно, чтобы утолить его алчность.

– Дорогуша, тиара – это замечательно, но я сейчас о менее материальных вещах, - и видя, что я все никак не пойму, что ему надо, господин Рюм протягивает руки и, дернув меня за талию, прижимает к себе.

Пользуясь тем, что я оцепенела от неожиданности и незнания, как реагировать, пристав прилипает мерзко слюнявым поцелуем к моей шее. Пиявка! Пытаюсь отпихнуть его руки, понимая, насколько слабо это молодое тело. Холеное, изнеженное, не способное дать достойный отпор даже такому червяку, как этот господин.

– Пустите! – отодвигаюсь, почти переламываясь в талии, лишь бы быть подальше от чужих слюнявых губ, упираюсь руками в мужскую грудь, отпихиваясь.

– Не упрямься, это не в твоих интересах, - шепчет Рюм, задыхаясь от усилий, которые прикладывает, чтобы удержать меня. – Ты же хочешь нормальной жизни? Я могу посодействовать. Устрою твоих приемных детей в приют, и ты будешь свободна от обязательств перед ними. В конце концов, они ведь не твои по крови. Такая молодая и красивая леди, как ты, легко найдет покровителя среди знати. А всего-то и нужно – подарить мне немного ласки. Ну же… не упрямься!!

Из ступора меня выводят не его мерзкие действия, а слова на счет детей. Как это он отдаст их в приют?! Да какое право имеет?! Совсем обалдел?! Одним рывком мне удается вырваться из цепких мужских рук. Откуда и силы взялись. Отхожу от него на несколько шагов, не давая возможности опять себя схватить.

– Берите тиару! На что-то другое я не согласна! И дайте нам два часа, мы уйдем. Просто…

– Ничего я тебе не дам, вертихвостка! – мужчина напротив меня краснеет и явно злится. – Иди ко мне и проси прощения, на коленях! Быть может, я соглашусь.

– Да как вы смеете! – я уже хватаюсь пальцами за ручку двери, когда Рюм вцепляется своей лапой в мое предплечье и дергает к себе.

Во мне вспыхивает ярость. Ах ты, червяк мерзкий! Изо всех сил, что есть в этом изнеженном девичьем теле, я впечатываю свою ладонь в щеку пристава. Звук пощечины такой громкий, что слышно, наверное, на весь дом. Вытирая ладонь от крови Рюма, распахиваю дверь и почти выбегаю в прихожую, где стоят два констебля, удивленно поглядывая, то на меня, то на пристава, прижимающего руку в щеке, которую я расцарапала перстнем.