Величайшим из которых была война во Вьетнаме.

Я никогда не думала, что эта война затронет сонный маленький городок Исла-Виста, но протесты среди моих сокурсников все нарастали и нарастали. К примеру, сегодня вечером они втолкнули контейнер, полный горящего мусора, в стеклянные двери банка «Уэллс Фарго». Я засняла все это действо на пленку «Никона»… а потом попала в облако слезоточивого газа полиции.

Со слезами на глазах и горящими легкими я попыталась объяснить полицейским в защитном снаряжении, что являюсь обычным репортером, но они и слушать меня не стали. Для затуманенного зрения банк выглядел объятым языками адского пламени, а мелькающие тени и крики протестующих и полиции создавали пугающую картину хаоса. Но из всех звуков этого вечера сильнее всего в память врезался тихий звон объектива камеры, разбившейся, когда копы повалили меня на землю.

Сейчас, следуя за дежурным офицером, я задавалась вопросом, не разрушила ли собственное будущее. Полицейский провел меня в небольшую комнату, где, вероятно, допрашивали подозреваемых, и в груди все сжалось от страха. Наверняка меня ждет детектив, который вот-вот предложит сдать сокурсников.

Однако я увидела отца.

Тут же, подобно приливной волне, нахлынуло чувство ностальгии по тем временам, когда все было гораздо проще. Мне вдруг захотелось вновь стать его малышкой, а не двадцатилетней девушкой, попавшей под действие слезоточивого газа, которую задержали и привезли в полицейский участок. И тем не менее надо быть сильной. Я устала писать никому не нужные статьи о спортивных командах университета, и сегодняшний случай стал для меня первым настоящим испытанием в роли журналиста.

Я подавила отчаянное желание обнять отца и посмотрела на сидящую рядом с ним темноволосую женщину. На долю секунды мне показалось, что это была мама. Но нет, вместе с отцом пришла моя лучшая подруга, Хелен Страмфилд, которая нервно покусывала ноготь на большом пальце.

С Хелен мы сдружились еще в начальной школе – до войны, поджогов, различных забастовок и маршей протеста. В ту пору мы наслаждались сливочным мороженым с фруктами и хихикали над всякими глупостями.

Но это было целую жизнь назад. Задолго до того, как мир сошел с ума.

Когда я вошла в комнату, отец поднялся на ноги и, заметив мои покрасневшие глаза и испачканную копотью одежду, резко помрачнел.

– Джени, – проговорил он, поглаживая пальцами усы.

Хелен, переводя взгляд с меня на отца и обратно, убрала прядь каштановых волос за ухо.

– Привет, пап.

Мне снова безумно захотелось обнять их обоих, но броситься к ним с наручниками на запястьях… Нет, я бы сгорела со стыда. Оставалось только опуститься на стул по другую сторону стола.

– Привет, Хелен.

– Привет, Джени, – тихо отозвалась подруга. В ее голосе звучало столько теплоты, что даже тон отца мог бы показаться холодным.

– Значит, вот до чего ты докатилась, – произнес Эйвери Луис Мартин. – Задержана по обвинению в поджоге, вандализме и уничтожении государственной собственности.

Кроме нас троих, в этом небольшом помещении никого не было, однако отец говорил тихо, как будто все жители Исла-Висты – или даже Санта-Барбары – собрались вокруг и навострили уши, желая узнать, что же натворила единственная дочь богатого, преуспевающего владельца виноградников «Алато», которую все считали такой хорошей девочкой.

– Ты хоть представляешь, что мы пережили за последние несколько недель из-за тебя? Я уже не говорю о твоей бедной матери. Сегодня вечером, когда позвонил сержант Холлис, она даже не смогла встать с постели.

– Но я ничего не делала, только фотографировала. Они увидели студентку колледжа, похожую на протестующих, и схватили меня просто за компанию.

– Ты, черт подери, находилась слишком близко, – заметил отец. – Зачем ты полезла в самое пекло?

– Потому что устала писать хвалебные отзывы об университетских турнирах по дебатам или очередные статьи о «надеждах команды пловцов на успешный сезон». – Я пожала плечами. – Мне хотелось найти какую-то важную историю и докопаться до самой ее сути.

– И эту суть ты решила поискать в тюремной камере?

– Ну, ее точно нет ни в раздевалке, ни на беговой дорожке, – ответила я.

Отец пронзил меня взглядом, но я не отвела глаза. В конце концов, он положил руку на стол и заговорил серьезным официальным тоном, словно находился на заседании правления компании:

– Все, хватит с тебя протестов. Все решено. Ты больше не будешь учиться ни в этом колледже, ни в Калифорнийском университете.

– Что? – Я резко выпрямилась. – Почему? И что же мне делать?

– Поедешь во Францию и закончишь образование подальше от всех этих глупостей.

Ему удалось застигнуть меня врасплох. Я разинула рот, а потом рассмеялась, сухо и ничуть не весело.

– Франция? Да ты шутишь.

– Ты немедленно заберешь документы из Калифорнийского университета, – продолжал отец. – Твоих оценок и свободного владения французским хватит, чтобы поступить в Сорбонну. Если нет, я подергаю за нужные ниточки и набью парочку карманов. Но ты в любом случае отправишься в Париж, закончишь учебный год, а потом продолжишь учебу в сентябре. Квартиру я найду.