– Вот, значит, как? Раз ты все решил, то так тому и быть? Я не один из твоих коммерческих проектов. – Я недоверчиво покачала головой. – Сорбонна? Серьезно? Ты забыл о беспорядках во Франции, случившихся два года назад? Старые здания даже непригодны для использования.

– Университет по-прежнему функционирует, и ты поедешь туда, чтобы получить диплом.

Я покачала головой.

– Папа… так нельзя. Там ведь нет никакой истории, по крайней мере теперь. Год назад, в 1969-м – конечно, но сейчас…

– Сейчас тебя хотя бы не пристрелят, – отрезал отец, нахмурившись еще сильнее.

– Но это нелепо, – возразила я. – Ты психуешь из-за какого-то дурацкого задержания.

– Месяц назад на одной из подобных акций протеста застрелили студентку колледжа. Такую же, как ты, Джени. – Отец стиснул лежащие на столе руки. – А на прошлой неделе случилась жуткая перестрелка в Кентском университете. В результате мертвы четверо молодых людей. – Он покачал головой. – Если продолжишь писать о войне, то что-нибудь может случиться и с тобой… Мы с мамой очень за тебя боимся.

– Не стоит за меня волноваться…

– А как иначе? – воскликнул отец.

– Но в Париже для меня нет ничего интересного. Никакой истории…

Отец стукнул сжатым кулаком по столу, и мы с Хелен почти подпрыгнули.

– Твоя история, Дженель, в том, что ты должна быть в безопасности.

– В безопасности, – бросила я. – О ком ты печешься, папа? Обо мне или о себе? Признайся, что ни ты, ни твои богатые именитые клиенты даже не желаете замечать, что с нами творит эта война. И с мальчишками, которых посылают на верную смерть. Ты ведь не хочешь видеть мои фотографии, верно? – Я покачала головой и скрестила руки на груди. – Я не беспомощная маленькая девочка, которую можно отправить за границу, как какой-нибудь хрупкий кусок стекла. Я никуда не поеду.

– Поедешь, – продолжал настаивать отец. – В противном случае окажешься в тюрьме. Ты до сих пор не попала за решетку только из-за моей дружбы с Тедом Холлисом. Но в этот раз я не собираюсь прибегать к своим связям – лишь предлагаю тебе выбор: квартира в Париже или тюремная камера в Чоучилле. Решение за тобой.

Сердце глухо застучало в моей груди.

– И ты позволишь мне сесть в тюрьму?

– А что мне еще остается? – Суровая маска на лице отца дрогнула, выдавая скрывающееся за ней беспокойство.

Хелен прочистила горло, напоминая о своем присутствии.

– Мистер Мартин, можно мне поговорить с Джени наедине? – робким, дрожащим голосом спросила подруга; она явно не привыкла кому-либо возражать.

Отец одарил меня напряженным, почти умоляющим взглядом и покинул комнату. Дождавшись, когда дверь со щелчком закроется, Хелен взглянула на меня сквозь стекла очков в роговой оправе и печально улыбнулась.

– Джени.

– Ты с ним согласна, – заключила я. – И поэтому пришла сюда. Он привел тебя, чтобы меня убедить?

– Да.

– Почему?

Она подалась вперед, склонившись над шатким пластиковым столом.

– Потому что я тоже о тебе беспокоюсь. Ты все ближе и ближе подбиралась к этой истории, а теперь сама стала ее частью.

Я поерзала на стуле. Звякнули наручники, словно подчеркивая ее слова. Хелен не отличалась красноречием, и во время учебы в школе дети часто называли ее олененком – за молчаливость и большие печальные глаза. Но если подруга все же заводила разговор на какую-то серьезную тему, то каждое ее слово казалось сродни удару под дых.

– И что ты предлагаешь? – поинтересовалась я. – Бежать во Францию? Что мне там делать?

– Те же репортажи, – подсказала Хелен. – Только с безопасного расстояния.

Я фыркнула.

– Не хочу я держаться на безопасном расстоянии. Уже достало, что никто не воспринимает меня всерьез. Я хочу освещать громкие истории.

– Ну, вряд ли Париж уснул, – напомнила мне Хелен. – Там тоже не все спокойно. К тому же что тебя здесь держит? Ты постоянно торчишь в комнате для проявки пленки на факультете журналистики. Даже со мной перестала общаться… О том, что Бобби тебя бросил, я узнала от Карен. И он, кстати, тоже жаловался, что ты слишком увлекаешься работой.

Я закатила глаза.

– Бобби скучный и в постели не блещет. Можешь так ему и передать, дословно. К тому же, – добавила я, – что плохого в усердной работе? Мне, чтобы чего-то добиться на этом поприще, приходится вкалывать вдвое больше, чем мужчинам.

– Может, и так, но кем ты будешь работать в тюремной камере?

– Отец блефует. Он ни за что не позволит мне сесть за решетку.

– Согласна. Но перестрелки по-настоящему опасны, Джени.

Я провела ногтем большого пальца по трещине на столе, стараясь не думать о том, как сильно напугалась прошлым вечером.