— Я тоже тебя люблю, — прошептала Делла.

Она была слишком сильным искушением для мужчины, потерявшего самообладание.

Рейф снова наклонился над ней и нашел ее губы. Делла обвила его шею руками. На этот раз поцелуй не подпитывался гневом. Он символизировал капитуляцию перед неизбежным.

Он целовал ее долго и медленно, наслаждаясь всеми оттенками чувств, пронзавших его тело. Он гладил языком ее распухшие губы, с нежностью впитывал сладость ее рта. Ведь фактически второй раз в жизни ему дано испытать истинную страсть. И он должен испытать ее или умереть.

Мгновенная реакция Деллы на его ласку удивила его. Она приникла к нему, на секунду зарылась лицом в шелковистую бороду и начала с жаром целовать и его ладонь, и шрам на его правой щеке. Затем она принялась срывать с него одежду, заглушая его проклятия нежными словами. Страсть сделала ее смелее, а его — неистовее.

Рейф ласкал ее так, будто сражался. Он стонал и крепко прижимал ее к себе. Но такое не могло продолжаться долго. Внезапно его движения утратили грубость. Его учащенное дыхание стало напоминать сухие всхлипы. Только что он чуть ли не мучил ее — и вот уже преисполнен нежности. Проклятия уступили место заверениям в любви, сладостным вздохам, мольбам о прощении.

Делла следовала за ним, захваченная тем же потоком эмоций, который уносил ее в бушующее море любви и печали, страсти и сожаления.

И когда он излил в нее свое семя, она распахнула ему навстречу сердце, принимая его дар любви.

— Мы пожалеем об этом, — спустя некоторое время проговорил Рейф.

Делла накрыла его рот рукой.

— Не пожалеем.

Он с силой прижал ее к себе.

— Пообещай мне!

Она повернулась на бок, и их тела снова сплелись.

— Обещаю.

Они нашли восхитительный способ скрепить свою клятву. У них не было богатого опыта, который помог бы им оценить то, что они испытывали, поэтому они с восторгом познавали друг друга.

Неаполь, февраль 1816 года

Квинлан нетерпеливо мерил шагами галерею длиной восемьдесят футов. Он уже знал точное количество черных и белых мраморных плит на полу, так как за последний месяц часто проводил время подобным образом. Только сегодня за час он трижды прошел галерею из конца в конец. Вряд ли в жизни существовало нечто, что он ненавидел сильнее, чем ожидание. К своему ужасу, он обнаружил, что склонность опаздывать являлась самым большим недостатком Кетлин Джеральдин.

Кроме этого, он обнаружил еще кое-что. Она великолепная собеседница, мастерски умеющая обсуждать достоинства Чосера и Свифта, Данте, Байрона и Шелли. Ее понимание его творчества и интриговало Квинлана, и льстило ему. Она дискутировала пылко, страстно, однако всегда проявляла к нему исключительно научный интерес. Когда он поднимал какую-либо тему, ее обычно твердый взгляд загорался эмоциями. Этого было достаточно, чтобы лишить его покоя на всю ночь. Она была увлечена им не меньше, чем он ею. Так почему же она не признает этого?

Квинлан не мог решить, что именно питает его нетерпение-то ли стремление быть с нею, то ли ее нежелание демонстрировать такое же стремление быть с ним. Он заметил, что она никогда не заставляла ждать Франкапелли, и завидовал их не омраченным сложностями отношениям. Граф часто служил буфером между ними. Сегодня он отсутствовал, отправился в Милан на прослушивание сопрано для своей новой оперы.

— Это противоречит здравому смыслу!

Квинлан посмотрел на длинную широкую лестницу, ведущую на третий этаж, и принял решение. Он устал играть роль терпеливого обожателя, который чувствует себя безмерно счастливым лишь от одного милостивого взгляда возлюбленной. Его утомили попытки завоевать ее доверие. Он покажет ей, как велика его любовь.

— Будь проклята эта любовь! — пробормотал он, поднимаясь по лестнице. Его галантность почти полностью испарилась под иссушающим жаром эмоций, которыми он уже не мог управлять.

Замечательно! Возмутительно! Когда правда откроется, он превратится в посмешище в глазах своих друзей. Ну и пусть. Женщина, которую он даже по-настоящему и не целовал, завладела его сердцем. К нему пришла любовь.

Это было абсолютно новое для него чувство. Он не очень хорошо представлял, как вести себя в подобных обстоятельствах. Но знал, что нельзя сидеть сложа руки.

Ему не было известно, где находятся комнаты Кетлин, однако он достаточно часто видел, как она спускается по левой лестнице.

Ему не составило труда найти ее. Оказавшись в коридоре, он пошел на веселый женский голос и смех и открыл последнюю дверь.

Они были одни. Мать с дочерью на руках сидела в кресле с высокой спинкой. Их заливал свет полуденного солнца, проникавший через арочную дверь на террасу. Огненные волосы Кетлин были собраны в простой хвост и стянуты лентой. Ее бледно-голубой халат был расстегнут и сполз с одного плеча, обнажив округлую грудь. К груди была прижата головка младенца, покрытая темно-каштановыми кудряшками.