Конечно, это глупое представление. Как и Филиппа, этих людей здесь больше нет, и все же…

По позвоночнику снова пробегает холодок.

Как будто за мной наблюдают.

— Mariee…

Это слово, произнесенное так тихо, что мне показалось, будто оно прозвучало, уносится ветром, и я замираю на месте, дико мотая головой от тошнотворного чувства дежавю. Пожалуйста, Боже, нет. Только не снова.

Я уже слышала это слово.

Вздрогнув, я ускоряю шаг и не обращаю внимания на внезапное давление в висках. Потому что мне это привиделось — конечно, привиделось, — и именно поэтому я избегаю кладбищ. Эти голоса в моей голове не настоящие. Они никогда не были настоящими, и мой разум снова играет со мной, как в гробу Филиппы. Тогда голоса тоже были ненастоящими.

Они и сейчас не настоящие.

Я повторяю слова, пока почти не верю в них, и пересчитываю каждый букет, пока почти не забываю.

Когда я наконец добираюсь до могилы Пиппы, я приседаю рядом с ней и прижимаюсь щекой к искусному камню. Он кажется таким же холодным, как и все остальные. И так же сыро. Мох уже успел проползти по его дугообразным краям, скрывая простые слова: Филиппа Аллуэтта Трамбле, любимая дочь и сестра. Я счищаю мох, чтобы проследить буквы ее имени снова и снова — потому что она была гораздо больше, чем просто любимая, и теперь мы говорим о ней в прошедшем времени. Теперь она преследует меня в кошмарах.

— Я скучаю по тебе, Пиппа, — шепчу я, закрывая глаза и дрожа. И я хочу сказать это всерьез. Я хочу этого отчаянно.

Я хочу спросить ее, что делать — о Жан-Люке, о Фредерике, о романтике, о браке и об ужасном разочаровании. Я хочу спросить ее о ее мечтах. Любила ли она мальчика, которого посещала по ночам? Любил ли он ее? Представляли ли они себе совместную жизнь вдвоем — незаконную, захватывающую — до того, как Моргана забрала ее?

Передумала ли она когда-нибудь?

Она так и не сказала мне, а потом ушла, оставив меня с наполовину нарисованной своей фотографией. Оставив мне половину ее улыбки, половину ее секретов. Половина ее лица.

Я осторожно кладу розы к ее ногам и с нарочитым спокойствием отворачиваюсь. Я не буду бежать. Я не буду кричать. Моя сестра все еще моя сестра, независимо от того, как Моргана осквернила ее, как Моргана осквернила меня. Я глубоко дышу, поглаживая лицо Кэбота, и киваю сама себе: вернусь в Башню Шассеров и продолжу составлять алфавит библиотеки Совета. Сегодня вечером я отведаю посредственный ужин с Жан-Люком и нашими собратьями и буду наслаждаться мясным пирогом и вареной картошкой, голубой шерстью и тяжелой Балисардой.

— Я смогу это вынести, — говорю я Кэботу, целуя его в нос. — Я могу это сделать.

Я не буду притворяться.

И тут Кэбот резко вскакивает с воплем, запрокидывает голову и чуть не ломает мне нос.

— Кэбот! — Я откидываюсь назад, ошеломленная, но он отпрыгивает, прежде чем я успеваю его успокоить, прежде чем я успеваю сделать хоть что-то, кроме как упереться в надгробие моей сестры. — Что ты…? Вернись! Кэбот! Кэбот, вернись! — Не обращая на меня внимания, он лишь набирает скорость и с необъяснимым ужасом мчится за поворот, скрываясь из виду. Повозка рикошетит от булыжников позади него. Багровые розы разлетаются во все стороны. Они усеивают кладбище, как капли крови, за исключением…

Кроме…

Я в ужасе прижимаюсь к надгробию Филиппы.

Кроме того, что они увядают до черноты там, где касаются земли.

С трудом сглотнув — сердце болезненно колотится в ушах, — я смотрю себе под ноги: розы Филиппы тоже искривляются и кровоточат, их яркие лепестки превращаются в пепел. Гниль заполняет все мои чувства. Это все не по-настоящему. Я повторяю эти неистовые слова, даже пошатываясь, когда мое зрение начинает сужаться, а горло сжиматься. Это не реально. Ты спишь. Это просто кошмар. Это просто…

Я почти не вижу тела.

Оно лежит на могиле в центре кладбища, слишком бледное — почти белое, кожа бескровная и пепельная, чтобы быть чем-то иным, кроме как мертвым.

— О Боже! — У меня подгибаются колени, когда я смотрю на него. На нее. Потому что этот труп явно женский: ее золотистые волосы запутались в листьях и мусоре, полные губы все еще окрашены в алый цвет, руки в шрамах аккуратно сложены на груди, словно кто-то позировал ей. Я сглатываю желчь, заставляя себя подойти ближе. Ее здесь не было, когда я проезжал мимо с Кэботом, а это значит… О Боже, о Боже, о Боже.