Следующий час превращается в абсолютный хаос.

Шассеры и констебли проносятся по улицам в поисках холодного мужчины, в то время как еще дюжина человек забирает тело Бабетты с кладбища и осматривает территорию на предмет следов преступной деятельности. Я крепко сжимаю ее крестик в кармане юбки. Я должна отдать его Жан-Люку, но мои пальцы, все еще ледяные и дрожащие, не желают расставаться с его показными серебряными гранями. Они задевают мою ладонь, когда я бросаюсь за ним, полная решимости присоединиться к процессу. Решив помочь. Однако он почти не смотрит на меня, а выкрикивает приказы с жестокой эффективностью, поручая Шарлю найти ближайших родственников Бабетты, Базилю — предупредить морг о ее прибытии, Фредерику — собрать мертвые розы в качестве доказательства. — Отнесите их в лазарет, — говорит он последнему низким голосом, — и передайте через Его Величество весточку Госпоже Ведьм — скажите, что нам нужна ее помощь.

— Я могу пойти к Лу! — В отличие от его непоколебимого фасада, мой голос звучит громко, панически, даже для моих собственных ушей. Я прочищаю горло и пытаюсь снова, до боли сжимая крестик Бабетты. — То есть я могу связаться с ней напрямую…

— Нет. — Жан-Люк укоризненно качает головой. Он по-прежнему не смотрит на меня. — Фредерик поедет.

— Но я могу связаться с ней гораздо быстрее…

— Я сказал «нет», Селия. — Его тон не терпит возражений. Его глаза становятся жестче, когда он наконец-то осматривает мои мокрые волосы, испачканное платье, сверкающее кольцо, а затем отворачивается, чтобы обратиться к Отцу Ашиль, который прибыл с группой лекарей. Когда я не двигаюсь с места, он делает паузу, оглядываясь на меня через плечо. — Отправляйся в Башню Шассеров и жди меня в своей комнате. Нам нужно поговорить.

Нам нужно поговорить.

Слова врезаются в мой желудок, как кирпичи.

— Жан…

У ворот кладбища собираются прохожие с широко раскрытыми глазами, пытаясь разглядеть тело Бабетты сквозь суматоху.

— Иди, Селия, — рычит он, махнув рукой в сторону трех проезжающих мимо Шассеров. Им он говорит: — Позаботьтесь о пешеходах. — Они мгновенно меняют направление движения, а я смотрю на него. На них. Заставив себя дышать, я отпускаю крест Бабетты и спешу за их широкими, покрытыми синей шерстью спинами. Потому что я могу говорить с толпой так же легко, как и они. Я могу строить ловушки для лютинов, составлять алфавитный список библиотеки совета, а также помогать в расследовании убийств. Хотя я оставила дома свой плащ и Балисарду, я все еще Шассер; я больше, чем хорошенькая невеста Жан-Люка, и если он думает иначе — если кто-то из них думает иначе, — я докажу им, что они ошибаются здесь и сейчас.

Грязь заляпала мой подол, и я, не отставая от них, потянулась за рукой самого медлительного.

— Пожалуйста, позвольте мне…

Он отстраняется, нетерпеливо качая головой.

— Иди домой, Селия.

— Но я…

Слова замирают у меня на языке, когда толпа рассасывается после нескольких коротких слов его спутников.

Я здесь не только не нужна, но и бесполезна.

Мне кажется, что моя грудная клетка вот-вот развалится.

— Подвинься, — раздраженно бормочет Фредерик, отмахиваясь от меня, когда он поворачивается — руки уже полны роз — и едва не наступает мне на ногу. Его глаза задерживаются на моем платье, а губы кривятся от отвращения. — По крайней мере, ты оставила притворство. В добрый путь. — Без лишних слов он подходит к моей тележке и кладет в нее розы.

— Подожди! — Я мчусь за ним через кладбищенские ворота. Я не буду плакать здесь. Я не буду плакать. — Почему бы тебе не собрать розы на северной стороне? А я займусь теми, что на южной…

Его хмурый взгляд только усиливается.

— Думаю, для одного дня вам достаточно, мадемуазель Трамбле.

— Не будьте смешны. Я пришла сюда по приказу Отца Ашиля…

— О? — Фредерик нагибается, чтобы подобрать с земли еще одну розу. Я хватаю одну возле его ног, прежде чем он успевает остановить меня. — Отец Ашиль также приказал вам испортить место преступления и побрататься с интересующим вас человеком?

— Я… — Если это возможно, мой желудок опускается еще ниже, и я резко вдыхаю, услышав обвинения. — О чем вы говорите? Я не могла просто оставить ее там. Она была… Я не испортила… Я не хотела ничего испортить.

— Какое это имеет значение? — Он выхватывает розу у меня из рук, и ее шип царапает мне большой палец. — Вы все равно это сделали.

Сжав зубы, чтобы остановить дрожь в подбородке, я следую за ним вглубь кладбища. Однако через два шага знакомая рука хватает меня за плечо, и Жан-Люк с яростным выражением лица поворачивает меня к себе лицом.

— У меня нет на это времени, Селия. Я сказал тебе вернуться в Башню Шассеров.

Я вырываю свою руку из его, жестом указывая на хаос вокруг нас. В моих глазах блестят слезы, и я ненавижу то, что не могу их остановить. Ненавижу, что Фредерик их видит. Ненавижу, что их видит Жан — ненавижу, что его взгляд начинает смягчаться в ответ, как это всегда бывает.

— Почему? — вырывается у меня, и я подавляю рыдания. Я не буду плакать. — Все остальные охотники здесь! Они все здесь, и они все помогают. — Когда он ничего не говорит, просто смотрит на меня, я заставляю себя продолжать, теперь уже тише. Отчаянно. — Бабетта была моей подругой, Жан. Ты капитан Шассеров. Позволь и мне помочь. Пожалуйста.

В конце концов он тяжело вздыхает, качает головой и закрывает глаза, как будто ему больно. Ближайшие к нам охотник приостанавливают свои дела, чтобы как можно более скрытно послушать, но я все равно вижу их, чувствую их, как и Жан-Люк.

— Если ты действительно Шассер, ты подчинишься моему приказу. Я велел тебе вернуться в Башню Шассеров, — повторяет он, и когда его глаза открываются, они снова становятся твердыми. Все его тело напряглось, как лук, — на расстоянии одного щипка от того, чтобы сорваться, — но я все равно сжимаю его крепче. Потому что, когда он наклоняется, чтобы встретиться с моим взглядом, он уже не Жан-Люк, мой жених и сердце. Нет. Он — капитан Туссен, а я — непокорная. — Это приказ, Селия.