Спрашивается — для чего? Чтобы снизила налог? Оказала спонсорскую помощь деревне? Ей бы кто оказал… Однако в ее неустойчивом положении, лучше немного поддаться.

— Так плохо живете?

— А мы и не привыкли жить хорошо. — вздохнул мужчина. Только вот глаза у него были слишком умными. — Горькой пшеницей и цыплячьей крупой детей кормим, сами похлебкой из травы сыты, но подати всегда платим в срок…

Алесия кивнула, показывая, что слушает. И тут старосту прорвало. Сперва он еще пытался изображать «обиженного крестьянина», но под конец, у него даже зубы скрипели от едва сдерживаемой злости.

Как оказалось, крестьянская подать всегда собирается раз в год. Три четверти урожая с пшеничных полей отдается господину, и по два грона за каждый деревенский дом. Налог обычно взимается осенью…

Но с десяток дней назад, в деревню заявился его милость барон со свитой. И приказал, выплатить налог прямо сейчас. Потому как на его земле пшеница посеяна. А если крестьяне откажутся, то им все поля перетопчут.

Да еще на сбор денег дал всего один день. Разве слыханное дело, в такие сроки управиться? Но пришлось. Собирали всем миром, даже птицу в чужие деревни продали. А господин барон на гневе, еще и мальчонку одного плетью вытянул. Да так, что того пришлось к Альме нести. Хотя и не в ладах правобережцы с рыбниками…

Девушка смотрела на мужчину, пытаясь понять — врет, или нет? Как Карис успел бы тут побывать? Они, вон, сюда четыре дня катились. Хотя… если верхом, да без постоянных остановок…

Тогда понятно, почему он заявился к ней только через три дня, а не сразу после суда. День в пути, день на налоги и день обратно.

— Зачем вы ему платили? Это же теперь моя земля!

— Твоя земля, госпожа. Никто и не отнимает у тебя права. Только вот пшеница была посажена еще на его земле. За то мы платить обязаны. А осенью еще ты соберешь, как водится. Нам же, хоть в петлю. Вот мужики и осерчали малость. Его милость и не скрывал, кому мы должны быть благодарными за двойную подать.

— Если говоришь правду, это грабеж.

— Это закон, госпожа. Вона, когда мой дед мальчонкой был, их деревню другому хозяину передавали. Так людям тоже пришлось дважды платить. Половина семей потом от голода едва не перемерли. Да и куда нам от своих изб деваться?

Алесия сжала пальцы. Фенел, конечно, прикидывается простаком. Но должен же понимать, что ложь всегда можно проверить.

— Если это так, то этой осенью я не буду собирать налог. — девушка внимательно следила за реакцией. — Не выжимать же из вас последнее. Надеюсь, мой брат поймет, и как-нибудь меня со служанками прокормит.

Судя по тому, как расширились глаза старосты, он явно не ожидал столь быстрой капитуляции. Несколько секунд мужчина открывал и закрывал рот, а затем бухнулся на колени.

— Госпожа! Да мы ж за вас молиться станем! И с голоду пропасть не дадим. Деньги брать не будете, так работой отслужим!

Алес только вздохнула. Она определенно заработала очки популярности, сделав широкий жест. Главное, потом не пожалеть о поспешном решении. Но теперь эти люди будут за нее держаться, и в обиду не дадут. Потому что нет гарантии, что следующий владелец окажется столь же сговорчивым.

В животе печально заурчало. Как-то совсем не по благородному. Фенел встрепенулся.

— Что же я за хозяин такой не радетельный. — он высунулся в окно, — Насья, переставай кусты свои обхаживать. Собери-ка лучше на стол. — и вновь повернулся к девушке. — Живем мы совсем не богато. Разносолов не знаем. Не осерчаете, коль горькой пшеницей вас угостим?

Алесия поспешно качнула головой. Объедать она никого не собиралась, однако староста даже слушать не стал.

— За лошадью, значит, пили. А с нашего стола отведать брезгуете? И то скажу, горькая каша лучше горького голода…

С этим было трудно поспорить.

Насья, жена старосты, оказалась шустрой женщиной, лет сорока пяти. Подчиняясь приказу мужа, она засуетилась у печи, помешивая что-то в закопченном чугунке. Потом сунулась в дальний угол, где в тканевом мешочке хранился «камянной хлеб». Размяла какую-то зелень и присыпала ею содержимое деревянной чашки.

Доносившийся запах показался девушке смутно знакомым. Будто из прежней жизни… А когда перед ней поставили чашку с «горькой» пшеницей, Алес едва не прослезилась.

Гречка! Родная, любимая гречка! Кто бы мог подумать, что ее уже выращивают и в этом мире? Чуть зеленоватая, под нарубленными перьями лука. Ее замешательство Фенел истолковал по-своему.

— Да вы не бойтесь, госпожа. Мы ее сперва на сухих листах жарим. Чтобы оскомину не набивала. Горькая пшеница у нас от чегой-то всегда хорошо урождается. Иногда удается даже несколько мешков на корм скоту продать. А так, ею и спасаемся. Хорошая-то пшеница на наших землях плохо растет…

Гречка оказалась совершенно не соленой. Да и действительно немного горчила. Но Алесия была ей рада, как старому другу. А когда она выразила желание, купить хоть немного «горькой» пшеницы с собой, с лица старосты окончательно сползло ехидство.