– Каждый день с опиоидной капельницей – это дар судьбы, Боб, ты должен использовать его в полной мере. Оглянуться не успеешь, как окажешься на дерьмовом сквозняке дерьмового мира, поверь мне, я знаю.

Боб был рад видеть Лайнуса, и не только из-за наркотика.

Они беззаботно трепались минут сорок пять, когда Лайнус разволновался, сообразив, что вот-вот начнется его любимая передача, мыльная опера под названием “Под солнцем Калифорнии”.

– Ничего, если я посмотрю это здесь, а, дружище? Мне ни за что домой вовремя не поспеть.

И снова не дожидаясь ответа, Лайнус принялся доставать из своей сумки съестные припасы и раскладывать их на столике, который он выдвинул из полости в подлокотнике инвалидного кресла. Сериал начался, и потек комментарий Лайнуса:

– Видишь этого парня, Боб? А, Боб? Это герцог. Вообще-то на самом деле он каменщик из Италии, но он пустил в ход грандиозную байку о своем королевском происхождении, и все ему поначалу поверили, а теперь начали сомневаться, а его жена, вот она сомневается очень даже, и вообще она – вон она, видишь, вон? Глаз косой? – она влюблена в другого каменщика, он настоящий гордый ублюдок и работает на их маленькой вилле, и играет его, как ни странно, тот же актер, что и герцога, только у него автозагар, парик с конским хвостом и по-настоящему жуткий итальянский акцент. Жду не дождусь, как они этих двух каменщиков объединят. Но удача герцога еще чуточку и насмарку пойдет, это уж точно.

Боб пытался следить, кто есть кто, но увяз наполовину в снотворном. Он задремал ненадолго, а когда очнулся, над Лайнусом, скрестив на груди руки, высилась медсестра.

– Вы не наш пациент, сэр. Вы солгали мне прямо в лицо.

– Увы, так и есть.

– Что ж, сожалею, но вам придется уйти.

– Хорошо, я уйду, только дайте мне еще пятнадцать минут. Послушайте, судья Хартман наконец-то готов признать, что это он убил своего распутного сводного брата, ведь тот его шантажировал.

– Мне что, вызвать охрану?

– Леди, да посмотрите же на меня. Что эта охрана мне сделает, чего я сам с собой не наделал? Я всего-то прошу у вас милосердия на несчастные пятнадцать минут!

Медсестра сжалилась и позволила Лайнусу досмотреть. Стояла рядом, глядя на финальные сцены, и каждый раз, когда на экране появлялся новый персонаж, спрашивала: “Это хороший или плохой?” Наконец Лайнус сложил столик, убрал его в подлокотник и двинул к двери, откуда, ущипнув край своего берета, сказал:

– Прочитай письмо, Боб. Дай нам знать, что ты думаешь.

– Что я думаю о чем? – спросил Боб, но Лайнус уже укатил.

Боб вскрыл конверт и прочел письмо. Мария выражала свое сочувствие в связи с его травмой, но также и радость в связи с тем, что прогноз на выздоровление положительный. По ее словам, его отсутствие очень заметно, и не только ей самой, но и почти всем в Центре.

Вернувшись из больницы домой, Боб провел три месяца в постели, дожидаясь, когда его кость срастется. Каждый день приходила медсестра или, точней, кто-то из длинной череды медсестер. Многие из них были толковыми и улыбчивыми, но ни одна не являлась достаточно часто, чтобы завязать дружбу. Бобу сделалось скучно, потом очень скучно, а потом он прочно погрузился в раздумья.

Когда Мария пришла его навестить, он только что не подпрыгнул от радости. Она принесла цветы, свежие слухи и, не особенно церемонясь, выспросила, что там у Боба с планами. Подумал ли он над ее предложением? Да, подумал, и вскоре после визита Марии, освободившись от гипса, Боб выставил свой дом на продажу, с помощью компании по ликвидации недвижимости избавился от машины и большей части вещей и вселился в прежнюю комнату Конни в Гериатрическом центре имени Гэмбелла – Рида.

В щели там задувало, помещеньице выглядело убогим и тесноватым, а Конни не оставила по себе ни следа. Боб взялся за дело и, развесив по стенам полки с отборными книгами, поставив комод и прикроватную тумбочку, поместив в ногах кровати любимое кресло для чтения и торшер, провозгласил, что жилище его меблировано и в дополнениях не нуждается.

Лайнус обитал прямо напротив, а Джилл рядом с Лайнусом, и они часто навещали Боба – может быть, слишком часто, – чтобы пожаловаться, спросить совета, что-нибудь рассказать или занять небольшую сумму, которую, как Боб в конце концов понял, никто ему не вернет.

Больничная эра, когда он жадно смотрел телевизор, давно миновала, Боб вернулся к чтению: как выяснилось, он мог читать три-четыре часа кряду, прерываясь только на то, чтобы перекусить, или вздремнуть, или же поглядеть в окно, в мир, где шли себе по тротуару люди, не зная о том, что бледное внимательное лицо присматривает за ними сверху из-за стекла.

Ему исполнилось семьдесят два, и обитатели Центра устроили в его честь вечеринку: пели ему песенки и баловали, а Мария испекла торт в виде книги с названием на обложке: “Книга Боба”. Врачи уверяли, что бедро его зажило как новенькое; и все-таки в нем угнездилась усталость, ощущение прежде неведомое, впечатлявшее своей глубиной и основательностью.