Гарри поежился, представив то, как обращались мародеры с Северусом Снейпом. И не мог ему не сочувствовать, ведь и сам в каком-то смысле испытал на своей шкуре что-то подобное.

«Дети за грехи отцов не в ответе, но я явно расплатился по отцовским счетам. Интересно, изменил бы что-то Джеймс Поттер, если бы знал, что однажды его сыну придется пережить что-то подобное?»

Ответа не было.

И Гарри еще повезло, что начать он решил именно с профессора Спраут. Точнее, за него так решила бабуля, прекрасно знавшая характер своей знакомой. Даже от болтливой преподавательницы травологии Поттер узнал весьма урезанную и смягченную версию. Остальные вряд ли бы поделились с Гарри хоть половиной этого. За два месяца мальчик убедился, что многие преподаватели в Хогвартсе или предпочитают вовсе не говорить о его родителях, или, за давностью, стараются помнить лишь хорошее.

— О мертвых или хорошо, или ничего, — нерадостно фыркнул Гарри.

Он все же навестил Хагрида. Точнее, он шел к опушке Запретного леса, собираясь по сложившейся традиции провести час-другой в корнях приглянувшегося дерева, откуда его нельзя было увидеть из замка, но столкнулся с лесничим. Тот решил, что Поттер пришел в гости и вынудил мага зайти на чашку чая.

В ту чашку поместилось бы не меньше десятка обычных порций чая, но хоть сам напиток был невероятно вкусным, и Гарри, воспользовавшись возможностью, выпросил у полувеликана кое-какие травы, которые тот добавлял в чай. Идею с чаепитиями воронята таки осуществили, а потому полдюжины внушительных веников всевозможных травок ребят очень впечатлили.

Теперь то и дело в мальчишеской спальне проводили эксперименты, отщипывая от этих веников листики и веточки, чтобы добавить в заварку.

Визиты девочек повысили чистоту в спальне, чему Гарри был несказанно рад. Даже Майкл, бурча и недовольно зыркая на соседей, убирал свои носки и разбросанные по стульям рубашки и мантии.

Но само чаепитие у Хагрида не принесло Поттеру никаких полезных сведений. Лесничий, как заведенный, то и дело хвалил директора, вспоминал Джеймса и твердил, что у Гарри глаза матери. Но ни об учебе родителей, ни об их приключениях вне занятий не упоминал. Зато пытался расспрашивать мальчика о его успехах и всячески советовал с проблемами идти к Дамблдору, не злить Снейпа и не общаться со слизеринцами.

— Слизни же! — громко ворчал лесничий. — Злые они. Ничего человеческого в них нет. Аристократишки.

Гарри мог лишь сдерживать свое недоумение и смешки на все подобные реплики. Он будто слушал речи ребенка, для которого существует лишь белое и черное, а людей он оценивает не по поступкам, а по принадлежности к той или иной группе. Сказали ему, что Слизерин — зло, вот он и твердит это всем вокруг.

А уж речи о человечности из уст полувеликана Поттер даже обдумывать не собирался. Как и его пренебрежительное отношение к аристократии.

Но речи Хагрида прекрасно показывали ту линию поведения, которую пытались навязать Гарри.

Ненависть к Слизерину.

Осознание избранности и ответственности перед магическим миром.

Пренебрежение аристократией.

Все это объясняло мотивы отправки Гарри жить к магглам. Отрезанный от мира магии, он должен был потерять всякую связь как с ним, так и с семьей. Возвращение же в мир магии стало бы, после Дурслей, своеобразным избавлением, благодарность за которое оказалась бы направлена на первых же людей, встреченных в мире магии: на Дамблдора, Хагрида и семью Уизли. Таким образом, вместо реальной семьи, наставников и авторитетов среди людей своего круга, Поттер бы получил то, что ему бы навязали. А дальше бы продолжилось формирование взглядов мальчика, еще больше отрезая его от нужной информации, засоряя его голову «правильной».

Пойди все по плану директора, Гарри даже не узнал бы, что он аристократ, а если бы и узнал, то окружение быстро привило бы мальчику отвращение к собственному статусу. А авторитет в виде директора направил Поттера в том направлении, которое необходимо Дамблдору, сделав мальчика марионеткой в руках великого и светлого.

И хоть план частично провалился, но директор не терял веры в то, что ему удастся все изменить со временем. И Гарри искренне опасался того момента, когда от мягких действий через Уизли и Хагрида Дамблдор перейдет к чему-то посерьезнее. А такое обязательно произойдет.

За пару дней до Хэллоуина в гостиной факультета на доске появился внушительный свиток, украшенный по углам символами всех факультетов.

— Рейтинг успеваемости, — определила Се Ли раньше, чем первогодкам объяснили старшие. — Я слышала, его составляют четыре раза в год, чтобы студенты чувствовали еще и индивидуальный соревновательный дух.

Воронята столпились перед свитком, просматривая результаты. Значки возле фамилий наглядно демонстрировали, что на всех курсах по учебе лидировали рейвенкловцы. Вторыми шли слизеринцы, а вот выходцы с львиного факультета тащились в самом хвосте.

— Кубок школы уже несколько лет забирает Слизерин, — рассказала детям Пенелопа. — Но это из-за квиддича. У них всегда достаточно сильная сборная, игроки приносят своим много баллов по итогу матчей. Гриффиндор тоже всегда старается преуспеть в соревнованиях, но у них много балбесов, разоряющих копилку. Да и нет достаточно сильных учеников.

— Перси Уизли второй на пятом курсе, — отметил Терри. — После Роберта.

Малышня довольно заулыбалась. Старосту мальчиков первогодки обожали. Но обаятельную и отзывчивую Пенелопу — еще больше.