Мрачный деревянный храм освещался еле горевшими свечами. На улице стучал лёгкий, недобрый дождь. Внутри звучало монотонное, мертвенное пение, что в один голос издавали все присутствующие, кроме меня:

– Раба Божия Анка, прости мя Христа ради, и тебя Господь простит. – все поклонились гробу, стоящему в центре залы, – Раба Божия Анка, егда приидеши к Престолу Божию помолись о мне грешнем, и о тебе помолится Пресвятая Госпожа Богородица. – все снова поклонились, – Раба Божия Анка, благослови мы Христа ради, и тебя Господь благословит. – и отвесили последний поклон.

Поп подзывает меня к себе первым. Я, крестясь двумя пальцами, произношу сквозь зубы заученное:

– Отче, богослови, Христа ради.

Священник кивает и мягко, держа меня за плечо, подводит к гробу. Я смотрю на укутанное в саван и лежащее на еловых иголках, тело собственной матери. Её руки сложены на груди. Там же лежит икона. Я должен был поцеловать её в самый угол. Должен был. Обязан. Так велит старообрядческая традиция. Так я могу помочь упокоиться душе матери. По крайней мере, так считали в общине.

Но видя её спокойное, бледное лицо, ещё три дня назад бывшее светлым и ярким. Видя то, что все вокруг не в трауре, но в страхе. Зная, что всего этого можно было бы избежать. Или по крайней мере, действительно упокоить её душу, имейся в общине хоть кто-то, кроме жалких трусов, способных только просить бога о помиловании.

Они все видели, что с ней сталось. И никто не решился этому помешать. Они все знали виновного. И никто не решился свершить над ним суд. И я сам тоже должен буду это проглотить? Тоже должен буду просто сдаться и читать стихи за упокой? Это всё, чего она достойна?

Я не мог оставить этого просто так. Я не мог принять несправедливость. Отстранившись от гроба, я рванул прочь из здания.

– --

Орёл летел все выше и вперед

К Престолу Сил сквозь звездные преддверья,

И был прекрасен царственный полет,

И лоснились коричневые перья.

– --

Мария нашла меня на чердаке, когда я откапывал из-под хлама, "Винтовку Генри" моего отца, повидавшую Кругобайкальское восстание. Она бесшумно возникла позади меня, но я всё же точно почувствовал её присутствие:

– Что, пришла меня отговорить? Знаешь же, что я планирую.

– Пришла тебя поддержать. – сказала она.

Я наконец выудил ружьё, продул ствол и наконец повернулся к ней с немым вопросом. Она безошибочно поняла, что я хочу знать:

– Йозеф, ты сделаешь хорошее дело. Не только памяти матери. Но и для моей семьи тоже. Мы давно в долгах перед ним.

– Я слышал, как страшно он обращается с должниками...

– Это просто унижение. Для всей моей семьи. Мы были рождены вольными людьми. Почему же сейчас...

– Я сделаю выстрел и за тебя тоже. – сказал я, доставая припрятанную коробку патронов.

– Нет. Я помогу тебе делом. – сказала она и вытащила из-за пояса небольшой Волканик.

– Отцовский? – спросил я.

– Да. Пока отец был в "Легионе вольных", носил его с собой.

– Значит, и то, что этот гад помогал царским армиям, припомним. И, раз уж так, то вижу смысл сказать напутственное: "За нашу и вашу свободу!"

– --

Где жил он прежде? Может быть в плену,

В оковах королевского зверинца,

Кричал, встречая девушку-весну,

Влюбленную в задумчивого принца.

Иль, может быть, в берлоге колдуна,

Когда глядел он в узкое оконце,

Его зачаровала вышина

И властно превратила сердце в солнце.

– --

За беспечно открытыми воротами стояла богато украшенная, невпряжённая повозка. На её колёсах и корпусе всё ещё отчётливо виднелись брызги крови. Он даже не удосужился смыть следы своего преступления. А сейчас, в ночи, наверняка сладко спал в своей постели, ничуть не мучаясь совестью.

Что ж, его сон должен был быть нарушен сегодня. Мы легко вскрыли дверь большого деревянного здания, на которой висела металлическая табличка: Господский дом купца Морозова и его семьи. Внутри было тихо. Горница пустовала. Мы аккуратно прошли по скрипучему полу, стараясь лишний раз не ступать на половицы. Впрочем, в доме всё равно никто не реагировал на шум, что для нас самих звучал, будто взрыв гранаты.

Так, мы дошли до приоткрытой двери, из-за которой лился свет. Через щель я сразу увидел старого волка, что молился на икону вслух: "Прости меня, грешного, за то, что насиловал, ростовщичествовал и убивал. Прости меня, Господи, за всё, что неправильного в этой жизни совершил. За все грехи мои, за измены, за смерти, в коих был повинен. Раскаиваюсь я перед твоим лицом!"