Теперь домом для Канарейкина стал один из бараков под энергическим полем на пятьсот преступников. Двухъярусные железные кровати, неудобные матрасы, десять душевых и столько же унитазов. Постоянные очереди, отвратительная еда, сплошная антисанитария и волчья грызня за каждый кусок хлеба.

«Хочешь выжить — дерись», — сказал Уорку после стычки во дворе с парой местных завсегдатаев.

Два эфиопа на голову выше Антона повалили его на землю во время прогулки. Вроде и предрассудки по расовому признаку давно себя исчерпали, и мир шел уверенными шагами в будущее, но за этими высокими стенами, под куполом, все иначе. Они спросили о чем-то, а в ответ получили угрюмое молчание. Татошка их не понимал, смарт-часы и всю технику у него отобрали еще военные, потому никакой возможности для перевода не нашлось. Когда один из парней начал толкать Канарейкина, тот ответил неожиданной агрессией.

Удар за ударом, Антону чуть не отбили почки, разбили нос и сломали руку — полмесяца в гипсе и неделя в медпункте. Никому не было дела до террориста, хотя девушка-медсестра очень тщательно заботилась о «зеленоглазом русском парне». Просто потому, что Татошка ей понравился. Она и после приходила, несмотря на запрет любых посещений. Пятнадцать минут проверяла состояние его здоровья, приносила обезболивающее и даже сигареты.

Следующий раз Канарейкин удар не пропустил, когда при попытке отобрать кусок хлеба сунул местного задиру лицом в тарелку с гороховой кашей. Он чувствовал, как незримо стены тюрьмы становятся для него гибелью. Сменилось окружение, изменился и сам Татошка. Становился злее, безжалостнее, научился бить до хрипа, стирая в кровь костяшки, не бояться боли.

Теперь Антон спал чутко, как дикий зверь посреди большого и опасного леса. Даже койку себе отвоевал у какого-то торговца дурью. Уорку говорил, что такими становятся все — тюрьма не место для слабаков. Сам новый приятель сидел за кражу трех монобуков из государственной школы. Получил семь лет, пять из которых уже отсидел. Не будь Уорку, вряд ли Татошка бы выжил среди вонючих коек и нескольких сотен преступников.

Потом пришло принятие сложившейся ситуации, а после — равнодушие. Когда птице ломают крылья и сажают в клетку, постепенно она просто перестает биться о прутья.

— Заключенный триста два!

Голос охранника разрушил чары дремоты, однако Татошка не соизволил оторвать голову от подушки, просто повернулся на бок. Наволочка приобрела желтый цвет от многочисленных стирок, от матраса чем-то воняло, но Канарейкин не жаловался. Все лучше, чем холодный бетон, сковывающий в своих объятиях длинными ночами.

— Тебя зовут, болед [2], — хрипло подал голос Тэклю, свесившись с верхней койки.

Глупое прозвище, придуманное местными ребятами после очередной стычки Антона с охраной. За хамство и отказ подчиняться Канарейкина прицепили к трубе у унитаза, как зверя на цепь, и держали четыре дня на голодном пайке. Остальные парни так впечатлились, что на третий день кто-то принес ему половину лепешки. Местный язык Татошка по-прежнему не понимал, но научился разбирать отдельные фразы. Нескольких ребят даже научил русской брани.

— Заключенный триста два! — рявкнул на английском вновь рослый охранник, угрожающе поднимая энергетическую дубинку, бьющую разрядом всех неугодных.

— Поднимайся, Тони. Твой время, — кивнул Уорку с соседней кровати.

— Срань божья, — пробурчал Канарейкин, сползая с постели, и коснулся густой бороды. Бриться он старался реже, специальные кремы плохо справлялись со своей задачей. А лезвия и бритвы в тюрьме никто не разрешал.

Подойдя к недовольному эфиопу, Татошка привычно протянул руки и почувствовал тяжесть электронных наручников. Те намертво сковали запястья, не позволяя лишних телодвижений. Робот-охранник пискнул, просканировав Канарейкина на предмет подозрительных вещей, затем развернулся и покатил в сторону выхода.

— Шагай! — отдал приказ эфиоп, грозя дубинкой. Это слово Антон прекрасно понял, хоть произнес его охранник на родном языке.

Лучи солнца ударили прямо по глазам, заставляя жмуриться и проникая сквозь стеклопакеты. Татошка шагал вперед, следуя заданному маршруту, без интереса разглядывая желтые стены тюрьмы, отмечая недовольные лица местных работников. Привычный и родной внутренний двор встретил тишиной на площадке для прогулок. Несколько секунд Антон позволил себе вновь вздохнуть свежего воздуха и запрокинул голову к голубому небу, наслаждаясь покоем. В такие мгновения он всегда представлял жизнь там, за воротами. Где отец, мама, брат, сестра, многочисленные друзья и родственники.

И Милана.

— Пошевеливайся! — Канарейкин скривился от грубой речи, мысленно давая пинка под задницу охранника, обтянутую светлыми брюками. Наверное, он до конца жизни будет ненавидеть все, что связано с этой страной.

Главное здание, где находился кабинет начальника тюрьмы, в отличие от остальных бараков выглядел более современно. Светлые стены, яркая крыша и пуленепробиваемые окна. Защищённые дополнительным энергетическим барьером, питающимся от солнечных батарей неподалеку. Вокруг патрулировали охранные дроны, два андроида стояли у дверей. Внутри автоматическая очистка фильтрации воздуха позволила Татошке выдохнуть после грязного барака.

Да и автомат с напитками стал приятным сюрпризом. Правда, к нему Канарейкина никто не пустил.

На диванчике первого этажа Антон заметил двух темноволосых мужчин в костюмах. Явно русские, поскольку чуткое ухо уловило знакомую речь. Сердце вдруг застучало, а где-то из глубин подсознания осторожно шевельнулась почти погибшая надежда. Хоть Татошка очень старался подавить ее слабый голос, шепчущий, что все скоро закончится.

— Мистер Канарейкин? — на ломаном русском к нему обратился невысокий эфиоп с хитрым прищуром.