Антон поднялся и прислонился лбом к двери, почти прикоснувшись к цифровому замку. Оставалось всего-то провести пальцем по панели и открыть замок.

— Если захочешь уйти, я больше не стану донимать тебя. Надеюсь, по возвращению у вас дома все вернется на круги своя. Прости, что была так навязчива. Теперь ты свободен.

Пальцы дрогнули, но не сдвинулись с места. Канарейкин слышал шорох по ту сторону, прерываемый горьким плачем. Он продолжал стоять на месте и сжимать кулаки.

Первый удар почти не вызвал в нем никакой ответной реакции. Затем последовал второй, третий и еще несколько бессмысленных ударов по стенам в молчаливой агонии наедине с самим собой. Задыхаясь от внутренней боли, Антон почти не чувствовал физической. Опухшие костяшки, кровь на пальцах — все стало неважным. Красная нечеткая линия отпечаталась там, где ладони Канарейкина прошлись по стене.

Антон хотел плакать, но слез не осталось. Безжалостная пустыня оставалась глуха к молитвам и безмолвным крикам умирающей души. Больше всего на свете Канарейкин жаждал услышать голос отца. Он бы заверил, что все хорошо.

Они справятся, как и всегда.

Только Татошка знал, что отец не позвонит. Ни сейчас, ни завтра.

«Я желаю Павлу Александровичу победить болезнь и вернуться к нам с новыми силами. Попрошу воздержаться от каких-либо комментариев в отношении моего бывшего оппонента и его семьи. Позволим им пережить в тишине горе, которое настигло их. Берегите ваших близких, ведь они не вечны. Помните, сколько хрупким может быть человеческое сердце».

— Ненавижу, — выдохнул в рваном вздохе Антон, не видя ничего перед собой из-за слез.

Бесконечный повтор видео с Маратом на ультра-планшете начинался с приветствия избирателей и заканчивался пафосной речью с пожеланиями счастья. Каждый раз эти слова продолжали вонзать острые иглы в гниющую изнутри плоть, терзали ее.

— Ненавижу тебя! — захлебнулся в беззвучных рыданиях Антон и резко подскочил к столику, сбрасывая с него все.

Тонкий экран дернулся, а после вовсе погас. Когда тяжелый ботинок несколько раз приземлился на корпус. Гибкий пластик не выдержал подобных издевательств, покрывшись микротрещинами.

— Ненавижу тебя, — заскулил Татошка, вцепившись в собственные волосы и оседая на пол. — Просто сдохни…

А осколки светильника и остатки ультра-планшета продолжали лежать на полу, как части прежней жизни, разбитой жестокой реальностью.

Милана стерла очередную дорожку набежавших слез и спустилась по лестнице в холл. Она не знала, хотела ли просто сбежать или пыталась прийти в себя после тяжелого разговора. Крик царапал горло, но Боярышникова сдерживала его. Хорошо, Влад не стал донимать расспросами, лишь молча удалился в свою комнату.

Ни к чему гостям отеля видеть ее истерику. Люди вокруг приехали в столицу Эфиопии для отдыха, а не выслушивать слезливые истории о несчастной любви.

— Милана!

Боярышникова удивленно замерла посреди просторного холла и медленно повернулась, не веря своим глазам. Выражение лица человека, стоящего перед ней, не предвещало ничего хорошего. Так радостно Глеб Боярышников никогда не улыбался родной дочери. Вообще. Ни разу.

— Папа? — выдохнула Милана хрипло, сглатывая острый ком и быстро стирая соленые капли. — Что ты здесь делаешь?

Она уже и забыла, каким высоким был отец, почти на две головы выше нее самой. Те же голубые глаза, кучка мелких морщинок, твердый подбородок, высокие скулы и рано поседевшие волосы, ставшие почти серебряными. Глеб Боярышников выглядел статным, красивым и подтянутым. Костюм идеально сидел на стройной фигуре, пиджак обтягивал плечи, подчеркивая их ширину.

— Ты мне не рада? — распахнул объятия отец Миланы, и она попятилась, непонимающе хлопая ресницами. — Ну же, Мила. Иди сюда.

Оскал стал почти волчьим. Жесткость промелькнула в чертах добросердечного и милого режиссера, коим Глеба считала вся кинозвездная тусовка и элита шоу-бизнеса. На самом деле в этом человеке не было ничего хорошего. Уж Милана знала это как никто.

— Извини, у меня здесь друзья. Не могу, — отступила от родителя Боярышникова, ощущая удушливый аромат его одеколона с мускусом. Кислорода стало резко мало, потому Милана сделала еще три шага назад.

— Единственные друзья ждут тебя в Москве, — интонация Глеба изменилась, будто стала холоднее, и Боярышникова обхватила себя руками, качая головой.

— Я никуда с тобой не поеду, — процедила она сквозь зубы.

— Надеешься на Канарейкина? — ехидно уколол отец, и Милана вздрогнула, не понимая, откуда родителю известно о ее связи с Антоном. Он никогда не интересовался жизнью единственной дочери.

— Послушай, пап, — нахмурилась Боярышникова, но осеклась, когда Глеб жестко перебил ее:

— Это не просьба, а приказ. Иначе завтра все твои благотворительные проекты будут прикрыты и о местонахождении многих твоих спасенных узнают те, кто их ищет. Ты же не хочешь этого, правда? — Милана задохнулась от ужаса, и ее отец негромко хмыкнул.

— Пошевеливайся, дочь. Больше ты своего принца не увидишь. Да и не принц он теперь. Обычный сопляк, который скоро лишится последних денег.