Из всех ее черт именно улыбка Рианны была самой красивой. Он был широким и заразительным, как и ее смех, и когда она улыбалась, сердца молодых людей замирали.

Однажды прохладной весенней ночью, через восемь месяцев после того, как они переехали в Свитграсс, Боренсону приснился сон.

Ему снилось, что он выбивает дверь старой кухни внутри крепости посвященных в замке Сильварреста.

Он использовал свой боевой молот, чтобы пробить запирающий механизм.

Внутри стояли две маленькие девочки с вениками в руках, словно подметали пол. Они смотрели на него, крича от ужаса, но из их ртов не исходило ни звука.

Онемеет, понял он. Они отдали свои голоса Раджу Ахтену.

Во сне время, казалось, замедлилось, и он двинулся к детям, как будто на него обрушилась огромная тяжесть, в ужасе до глубины души, зная, что ему нужно делать.

И вот, наконец, он бросил оружие на пол и отказался от дела.

Он взял девочек на руки и обнял их, как ему хотелось сделать это давно.

Он проснулся от рыданий, сердце его бешено колотилось.

В панике он бросился с кровати, боясь, что его вырвет. В конце концов, это был не сон. Это было воспоминание, ложное воспоминание. Девочки были лишь первыми из тысяч. Кровь тысяч была на его руках.

Но во сне он отказался их убить.

Ему казалось, что он совершил какой-то прорыв.

Он шел сквозь тьму, стонал от ужаса при воспоминании, ползал по полу, ослепленный горем, но все же надеясь, что каким-то образом совершил переход, надеясь, что ему не придется вечно заново переживать ту бойню.

Они снились ему впервые за последние дни. О, как ему хотелось, чтобы он никогда больше не мог мечтать.

Он добрался до входной двери коттеджа, вышел во двор и обнаружил, что задыхается возле колодца, чувствуя тошноту и борясь с позывами к рвоте.

Собака Джаза, дворняга без имени, подошла и посмотрела на него, озадаченная и жаждущая утешить.

— Все в порядке, собака, — сказал Боренсон.

И поэтому он стоял там, прислонившись к колодцу, вглядываясь в холодный лунный свет, слушая, как река течет под холмами, и ждал, пока его сердце успокоится.

На его маленькой ферме все было в безопасности. Казалось, с миром все в порядке. Убийц из Мистаррии не было. Никто не знал, где могут быть Сыны Дуба, а если и знали, то их это не волновало.

Но локусы все еще знали, что Фаллион был их врагом.

Так где они? Боренсон волновался. Почему они сейчас не воюют? Неужели они так его боятся? Или они замышляют что-то похуже?

И тут его охватило мучительное беспокойство, которое он терпел годами.

А может, они думают, что уже победили?

Боренсон восхищался Фаллионом, восхищался и любил его, как никто другой. Но всегда в своей памяти он слышал громкое проклятие Асгарота: Война будет преследовать тебя все твои дни, и хотя мир может аплодировать твоей резне, ты узнаешь, что каждая из твоих побед принадлежит мне.

Те, кто лучше всех знал Фаллиона, считали его тихим и скромным героем.

Но Боренсон видел разрушения после битвы Фаллиона в порту Синдиллиана. Он видел выпотрошенные огнем корабли. Он знал, какой ущерб может нанести мальчик.

Говорили, что локусы хитры и хитры. Они замышляют что-то большее? – задумался Боренсон. Или они просто оставляют его в покое, потому что знают, что уже победили?

Боренсон пришел в дом несколько дней спустя и увидел Фаллиона, сидящего перед очагом и вглядывающегося в огонь, улыбающегося, как будто чему-то тайному, с отсутствующим взглядом.

Что происходит? — спросил Боренсон.

Проблема, — сказал он. Впереди неприятности.

Что за беда? Боренсон оглядел дом. Миррима вышла на улицу покормить овец. Большинство малышей еще спали.

Я помню, почему я пришел сюда, — сказал Фэллион.

– В Ландесфаллен?

В этот мир.

Боренсон всмотрелся в глаза Фаллиону.

Фаллион продолжил. Когда-то мир был идеальным. Когда-то оно было целым и законченным. Но когда Единый Истинный Мастер захотел взять под свой контроль, она попыталась связать мир под своей властью, и он распался на миллион миллионов миров, каждый из которых мчался в пространстве, все они сломаны и неполны, каждый из них является отражением некоторая степень Единого Истинного Мира, тени, каждая из которых подобна осколкам разбитого зеркала.