За второго ребенка можно было получить то же самое, вот только кроватку можно было брать уже не «младенческую», а небольшую, но уже на ребенка лет до десяти, и сумма талонов увеличивалась до сотни рублей, за третьего — уже продуктов на полтораста рублей выдавалось. В случае рождения двойни или тройни на каждого ребенка выдавались те же «матблага», но уже по «следующему разряду», а начиная с четвертого ребенка ежемесячно еще и по пятьдесят рублей на каждого ребенка (живого, конечно) деньгами выделялось. Но главным стимулом к деторождению было выделяемое семьям жилье: отдельная квартира при рождении первого ребенка и все более просторное при рождении каждого следующего, а в деревнях просто дома таким семьям строились или улучшались. Стройиндустрия в СССР развивалась ускоренными темпами…

Лично Веру все эти «материнские пряники» интересовали крайне мало: у нее и квартира была шикарной, и даже с деньгами проблем в принципе не было: все же просто за звание академика страна платила людям по две с половиной тысячи в месяц, даже если человек вообще на печи валялся и в потолок плевал. Так что законный годовой неоплачиваемый отпуск Вера оформила вообще не задумываясь о средствах к существованию — но вот плевать в потолок ей было крайне трудно, тем более что и печей в квартире больше не было.

А случившиеся войны, начало которых прошло «не по расписанию», навели ее на мысль, что в мире после ее «попадания» все сильно изменилось. То есть вообще всё — но выводы из этого Вера делала довольно нетривиальные. Валентин Ильич очень удивился, когда Старуха попросила его найти художника Леонида Фейнберга и выяснить его семейное положение — однако, так как проделать это труда вообще не составило, он просьбу выполнил. И лично о результатах «расследования» ей доложил:

— Ну, есть такой в Москве, ты хочешь привлечь его в иллюстрированию каких-то книг? Он уже в этом опыт имеет, Уэллса иллюстрировал, говорят, что очень неплохо.

— Я не спрашивала, что он умеет делать, я о семье его спрашивала.

— Семья… есть у него семья. Жена есть, два сына: Сергей и Степан.

— А дочери есть?

— Были бы дочери, я бы тебе сказал.

— Ну и хорошо… а насчет того, чтобы привлечь его к иллюстрированию книжек… адрес его есть? Я поговорю с ним при случае.

— Есть, вот, держи. А что за книжки ты печатать-то хочешь? Вообще-то этим у нас наркомат культуры занимается… хотя о чем это я, ты и с ними о чем угодно договоришься.

Договариваться с наркоматом в планы Веры вообще не входило, а вот насчет книжек мысли у нее появились исключительно интересные. Писать она научилась давно и очень хорошо — то есть именно писать, ручкой на бумаге. В свое время ее так научила писать горничная, а потом, уже в школе, Вера Андреевна учила так же писать и тех школьников, которые планировали поступать в институты: писать быстро и очень разборчиво. Она на уроках химии часто устраивала для таких школьников небольшие «диктанты»: просто в обычном темпе разговорной речи рассказывала им что-то интересное (или не очень интересное — на это она особого внимания вообще не обращала), а оценки за «диктант» она проставляла в классный журнал. И оценки эти зависели не от того, сколько ошибок сделал ученик, а лишь от того, насколько разборчиво и полно он успевал записать то, что говорилось — и большинство из ее выпускников позже ее за такие «уроки» благодарили: ведь записать дословно слова лектора, зачастую вообще не вникая в смысл его слов, в студенческие годы стало исключительно полезным навыком.

Понятное дело, что и сама Вера Андреевна таким навыком обладала, успевая записывать на бумагу слова со скоростью устной речи. А так как у Леонида Евгеньевича дочь Соня не родилась… Правда, идея пригласить его на роль иллюстратора сказки «Неизвестный с хвостом» полностью провалилась: ну, не сумел художник сделать именно «детские» иллюстрации. Но художников-то в стране было много (причем «голодных» художников), их вокруг издательств толпы бродили… Но Вере «современные» книжные иллюстраторы очень не нравились и она решила поступить иначе. Очень «иначе»: она просто приехала к товарищу Грабарю, который был директором художественного училища, и устроила в этом училище «конкурс иллюстраторов». Простой такой конкурс: она прочитала им пару глав из «неизвестного», а потом попросила всех собравшихся студентов «изобразить героев книги» с учетом того, что книга эта будет вообще-то строго «для младших школьников».

Этот конкурс вызвал изрядный ажиотаж: даже без учета того, что за книжные иллюстрации платили более чем приличные деньги — всем (включая преподавателей) стало очень интересно поучаствовать в конкурсе, который устроила «самый молодой академик страны», да еще занимающая должность заместителя председателя НТК, так что даже сам Игорь Эммануилович в нем поучаствовал. Но «победил» молодой парень по имени Игорь Розанов, который, будучи единственным из всех конкурсантов, кто уточнил у Веры стоящую перед ним задачу, создал именно «книжную» иллюстрацию в довольно специфическом и, скорее, более «импрессионистском» стиле, работая не с контуром, а с красками. А когда Вера отдала ему для работы книжку целиком, то он даже свои первые иллюстрации полностью перерисовал.

Так что уже к середине апреля у Веры была и книжка подготовлена, и иллюстрации к ней, а для издания книжки Вера выбрала Лианозовскую типографию. Не потому, что она была ей подведомственна, а потому, что нам уже стояли машины для полноцветной офсетной печали. Американские, закупленные для того, чтобы и в СССР выпуск таких же наладить — но зачем ценному оборудованию просто так простаивать?

Тираж книжки был небольшим, всего десять тысяч — но эти тысячи в Москве были за день проданы. А товарищ Сталин, которому эту книжку принесли «ответственные товарищи», заметил: