– Не отвлекайтесь, уважаемый, он ненастоящий.
– Гиви Зурабович уселся за столик, на котором в ворохе бумаг утопал ноутбук с большим экраном. Присаживайтесь.

Крокодил уселся на предложенный ему табурет с точеными деревянными ножками, и тот надсадно скрипнул.

– Итак, вас интересуют восточные услады, - еле заметно дрогнули в меру накрашенные ресницы хозяина лавки.

– Сласти, - поправил Крокодил.
– Только сласти.

– Да, конечно, - как бы спохватился толстяк.
– Сласти... Так вам ритуальные или на каждый день?

– Предпочитаю на каждый день, я ужасный сладкоежка. А ритуальные... это какие?

– Сейчас у меня нет литературы по данному вопросу, но если вам интересно, я покопаюсь во всемирной сети и что-нибудь вам подыщу.

– В таком случае, - Крокодил резко встал, - попрошу подготовить полный список и передать мне по этому адресу...
– На стол Гиви Зурабовичу лег календарик с символикой отеля "Palace", в левом верхнем углу которого нацарапан был телефон пентхауса. На том они и расстались.

– Запомни: на люди показываешься только после гримера.

Михал-Юрич мерил гримерку строевым шагом от дверей до зеркала и продолжал долдонить одно и то же, Юран терпеливо сносил тяжелую операцию по превращению в государя императора Николая Третьего, гример Нурсултан Назарбаевич мучился, не зная, с какой стороны подступиться к кентавру.

– Вы бы, дяденька, стропила какие-нибудь мне за спину приладили, вам же неудобно...
– посочувствовал Юран.

– Ничего, сынок, как-нибудь справлюсь.
– подводочный карандаш для глаз замер у слезника и тут же начал свое движение обратно.

Грим ложился тонким слоем на лицо кентавра. Как бабу какую-то разрисовывают, ей-Богу, сокрушался про себя Юран. Ладно, мужики не видят.

– Рот не открываешь, появляешься исключительно на балконе, чтобы вся твоя конская суть не раскрылась. Возницкий, не спишь?

– С вами уснешь, как же!
– огрызнулся Юран. Ему уже изрядно надоело исполнять обязанности царя.

– Злишься?
– Михал-Юрич довольно потер руки.
– Это хорошо, спортивная злость - она делу всегда полезна.

– Простите, а где сам государь император?

Шеф встал как вкопанный, пристально посмотрел Юрану в лицо и доверительно сообщил:

– Еще один подобный вопрос - и Алексеевский равелин распахнет свои гостеприимные двери.

– Да?
– засомневался Юран, но спорить не стал.

– Пожалуй, все, - тяжело вздохнул Нурсултан.

Михал-Юрич разочарованно смотрел на Возницкого:

– С чего они взяли...

М-да, подумал Возницкий. Это кто угодно, только не царь. Никто не поверит, что я - Николай. Это просто балаган какой-то, маскарад.

– Ну не похож он на него, - оправдывался Назарбаевич.
– Совсем не похож, тут уж никаким гримом не поможешь, на него даже маску надевать бесполезно.

Он в сердцах бросил полотенце в угол, снял халат и вышел вон.

– Ну, кузнец...
– Сверкнув глазами, шеф бросился за гримером.

Будто я в чем виноват, обиделся Юран. Кто ему тогда объяснил, что его берут на такую сложную работу - косить под императора. Да скоро двадцать лет пройдет, как его завербовали, за это время царь элементарно мог измениться.

Из распахнутой двери доносились сдержанные уговоры шефа и яростное сопротивление гримера: "...нам очень нужно..." - "...да он же абсолютно не..." - "...господа из Девятого..." - "...а я не Господь Бог, а он не..."

Юран поднял полотенце и начал стирать с лица грим, просто так, на сухую. Потом подошел к умывальнику и жестко умылся. Утерся халатом, причесался, надел френч, приготовленный ему заботливым костюмером, и вышел в коридор.

– Господа, к чему весь этот спор, - вмешался он в разговор.
– Я прекрасно понимаю, что доставляю вам массу хлопот, но, поверьте, я не со зла. Что такое?

Шеф с гримером побледнели, видно было, сколько усилий доставляло Михал-Юричу не отдать честь. Каблуки его все-таки предательски щелкнули. Назарбаевич открыл рот.

– Ваше...
– вырвалось у него.

– Ну ты и фрукт, Возницкий!
– Шеф вытер испарину с висков.
– Этак же и удар получить можно.

Юран смущенно молчал. Он видел себя краем глаза в огромном зеркале справа, но это был не царь, это был он - Юрий Марян-Густавович. Что произошло, почему эти двое увидели не его, а монарха - оставалось непонятным.