Шрифт:
Слова летели свободно, точно я посылал их не в душную тесноту зала, а в бесконечную пространственность степи:
Мы из тех, кто шел босой за плугом, помогая старшим в десять лет, кто в депо грузил тяжелый уголь, чтоб пойти с любимой на балет, кто, в себя до дерзости поверив, в двадцать лет пластует целину, к зрелости обдуманно намерен повести ракеты на Луну! Принимаю имя одержимых! Нам дремать по-рыбьи не дано, кровью, ударяющей по жилам, сердце в наши будни влюблено. Пусть во всем, что сделано моими твердыми ладонями, живет душу озаряющее имя, знамя поколенья — патриот!В зале стояла тишина. Может, ждали от меня новых стихов?.. Рядом со мной оказался Ваня Звоников и великодушно объявил:
— Для такого дела я разрешаю еще двадцать минут!
— Нет уж, давай отложим этот разговор до следующей субботы, чтобы не оказаться у тебя в долгу!
В зале опять загыкали…
В фойе ко мне подошел Томышев:
— Спасибо, моряк! Спас хорошего поэта… А что со Светланой? Не больна ли?
— Нн-не знаю…
— Вот что, моряк…
— Не надо так, Николай Николаевич, я теперь сухопутный…
— Хорошо, не буду! Я просто хотел сказать тебе, что через неделю комсомольское отчетное, будем тебя рекомендовать… Разговор-то наш не забыл?
— Нет.
— Ну добро! Ты зайдешь ко мне еще обязательно!..
В читалке за картотечным столиком сидела Светлана, молчаливая, отрешенная.
— Что случилось, Свет?
— Ты… проводишь меня… сегодня?
— О чем ты говоришь!.. Случилось что?
Она встала:
— Пойдем…
…Шли молча. Луны не было. Я знал, что она зашла, что уже поздно, но хотелось, чтобы она была, хотелось видеть лицо Светланы…
И не было слов. Лишь недоброе предчувствие сжимало горло, да худенькое плечико Светланы под моей шершавой ладонью. А вот и ее дом. Я остановился.
— Пойдем дальше! — тихо сказала она. — К тебе пойдем…
— Да ты что, Свет? — у меня почти пропал голос.
Но она уже решительно шагнула вперед, чуть ли не силой увлекая меня за собой.
— Свет, а Свет, может, отец что? Может… Ленка?
Она вздрогнула, но промолчала. Еще через несколько шагов спросила:
— Ты один… дома живешь?
— Ну ты же знаешь…
Опять шли молча. У меня до боли обострился слух, но я слышал только верещанье сверчков, оглушающе-громкое…
…У своих ворот я попытался остановиться, но она сама открыла калитку.
Зашли в комнату, в темноту — она вдруг положила мне руки на плечи, плотно придвинулась ко мне, вздрагивая плечами, коленями, животом, вся теплая, немыслимо кровная, родная… Я обомлел под мягкими толчками ее слабых грудей, я знал, что она сейчас уйдет. И вдруг почувствовал, что у меня на груди взмокла рубашка от ее слез, горячо прилипла к телу — чуть оторвав ее от себя, я стал срывать губами солоноватые капельки неупавших слезинок.
— Понимаешь, отец… он ненавидит тебя! Он… А тут еще эта… твоя… его…
Она опять замолчала, потом резко шагнула назад. Я не видел — чувствовал, что она прошла и села на кровать, услышал, как скрипнули пружины. Сказала, как позвала:
— Ну и пусть… Ты где?
Меня качнуло, а может, я просто вздохнул. Темнота была густа, и в этой темноте а не стоял — висел в воздухе, расплывался, заполняя собой горенку от пола до потолка. В ушах позванивало, во рту было сухо.
— Слушай, Свет… Она не моя давно!.. А Басов… Трудно ему, понимаешь?
— Где ты?
— Слушай… А я знаю, как ты сейчас сидишь!
— Знаешь?! Ничего ты… не знаешь! Иди сюда…
Я сделал несколько неверных шагов, неуклюже примостился рядом. Она по-детски обвила мою шею ладонями:
— Мне тебя… поцеловать хочется…
Я почувствовал, что улыбнулся глупой, мальчишеской улыбкой. Я даже испугался: слишком все просто у меня получалось.
— Нет, нет, Светка… Ты мне ничем не обязана… — И тут же ощутил прикосновение ее губ у себя на щеке…
Потом уж я был не в силах справиться с собой — у меня закружилась голова от близости ее, от губ ее… Показалось, что я ждал этого мгновенья целую вечность и знал, что мне все равно не справиться с собой…
Я стал целовать ее по-мужски сильно, настойчиво, прямо в губы. Я ни о чем не думал. Лишь целовал непрерывно, повторяя только ее имя: Светланка, Светка, Светланочка…
Я положил ее на кровать, что-то пытался делать с ее одеждой: руки не слушались. Она молчала, покорная и тихая…
И вдруг я крепко зажмурился и увидел лес, солнечный ветер в листьях, свою луговину и как она уходила куда-то от этого леса и зелени…
Я поднял ее на руках, закружил в темноте по комнате, натыкаясь на стулья… А потом снова положил на кровать. И слабый, неожиданный стон словно пробудил ее, и она резко оттолкнула меня, мои руки, такие нахальные. И уж хрипло и властно потребовала: