Шрифт:
– Если можно - Катя.
– Катя. Когда вы разговаривали с Адольфом Зиновьевичем последний раз?
– Во вторник. В четыре часа по телефону.
– О чем?
– Серафимову начинала раздражать эта челка. Теперь Катя сидела к ней боком, на краю сиденья, выпрямив спину и сложив руки на коленях.
– Я позвонила Долли на работу - это я так его называла. Он очень любил песенку Армстронга "Хелло, Долли!" Адольф - Долли, правда, похоже? Он был чем-то взволнован, расстроен, мы договаривались встретиться, но он не приезжал и не звонил с пятницы - четыре дня, я стала напрягаться, бегать на звонки, вот почему и позвонила сама...
– А как вы поняли, что у него плохое настроение?
– Он очень резко говорил со мной, сказал, что перезвонит сам, когда освободится, что очень занят и буквально через пять минут выезжает с работы. То есть ему некогда со мной разговаривать.
– Представляю, как вы расстроились.
Серафимова подумала: говорить ли ей, что Финк собирался уезжать и, похоже, надолго? И решила не говорить.
– Следствием пока установлено, что Финк...
Адольф собирался в командировку, - только и сказала.
– И всё?
– удивилась Катя.
– Остальные нюансы могут интересовать лишь специалистов, они не дополняют картину происшествия. Скажем, оттого, что после убийства Фиик был еще и ограблен, вам ведь легче или яснее не станет...
– А женщина, жена Похвалова?
– Вы ее знали?
Катя ответила не сразу, тонкими пальчиками дотронулась до челки, но отодвигать ее не стала.
– Виделись на приемах. Они были любовниками?
Серафимова тепло посмотрела на Катю, ну хоть чем-то она могла утешить девушку, так мужественно скрывающую свою скорбь.
– Они не были любовниками. Похвалову убили не в квартире Финка, на семь часов раньше.
Все, о чем пишут эти дурацкие газеты, неправда, грязь. Не верьте, просто кто-то очень хотел вправить нам мозги задом наперед. Они уже и до вас добрались...
Девушка часто задышала и, неожиданно развернувшись к Серафимовой, прильнула к ее плечу. Та погладила Катю по голове.
– Не плачь. Твой папа когда вернулся во вторник домой?
Катя подняла голову и взглянула на Серафимову одним своим доступным глазом.
– Папа пришел в семь часов. Его весь день в прямой трансляции показывали. А при чем тут папа?
– Да так. Ведь Похвалов исчез, а он помощник твоего папы.
– Понимаю.
– Катя, вы меня простите, что у вас за стрижка? Так ведь можно зрение испортить...
– накоиец не выдержала и очень мягко проговорила Серафимова, прямо-таки по-матерински.
Катя напряглась, лицо ее стало ожесточенным, как у ребенка, готового замучить кошку, и она четко произнесла, отодвигая челку со второго глаза:
– У меня была злокачественная опухоль глазного канала, ее удалили вместе с глазом.
Под челкой зияла страшная дыра, лишь наполовину прикрытая веком.
Следователь растерялась, извинилась и вышла из машины.
Аудиенция закончилась.
На аллее Серафимову обогнал толстый даже со спины, смешной человек, который нес в руках огромный букет цветов в яркой упаковке, в гофрированной бумаге, с развевающимися на ветру кудряшками перевязочных лент. Он держал букет так, как их держат школьники первого сентября - в согнутой в локте руке, зажав кулаком стебли, прямо перед собой. Это был Овечкин. Он не узнал Серафимову, хотя был у нее на допросе несколько дней назад.
Толпа стояла на повороте кладбищенской дорожки. Братченко плелся за Серафимовой и сейчас подошел к ней со спины. Заглянув в ее лицо, он понял, что Нонна Богдановна сейчас упадет в обморок. Но на сей раз она готова была не только упасть в обморок, но провалиться сквозь землю от стыда и угрызений совести за собственную бестактность.
СОСТРАДАНИЕ
Могильщики прыгали через могилу с одной стороны на другую, потом один из них лег на край могилы и поставил на дно выкопанной ямы урну с прахом Финка. Пахло сырой землей, ржавым песком и свечками.
– Близкие, родственники, киньте горсть земли, - скороговоркой, как будто он объявлял отправление поезда на вокзале, сказал один из рабочих.
Могильщики были на удивление трезвыми.
Передвинув лопатами землю с обочин ямы, они сотворили большой рыхлый холм над прахом Финка, похожий на человеческий живот. Потом один из них бросил на вершину этого холма бетонную раму, сказал, что земля сама спрессуется со временем, и воткнул в землю мраморную табличку с надписью: "Финк АДОЛЬФ ЗИНОВЬЕВИЧ.